Шрифт:
Ники подождал-подождал, да и побежал к берегу. И не потому, что героем хотел прослыть, а попросту хотел узнать, какая им выйдет компенсация за грузовик. Подвиг подвигом, а расчёт по исполнении!
Связанные архи уже не рыдали, а бились на песке и орали что-то по-своему: возмущались. Так не надо было сдаваться!
Командовал операцией пожилой ротмистр с обожжённым лицом. Он точно был как с сурового похмелья, но пахло от него чем-то совсем другим, а чем, Ники сказать не может, потому что и сравнить не с чем. Ротмистр тупо выслушал парня и сказал, что компенсация зависит от местных властей, а вот что делать ему с Ники Шорахом, большая проблема, потому что по инструкции полагается оного Ники пристрелить ради неразглашения. Но, с другой стороны, убивать пацанов нельзя, Отцы ругаются…
Ники клялся и божился, что слова никому лишнего не скажет. Ну и решили они с ротмистром Пудурашем, что побежал Ники Шорах от подожжённого грузовика весьма прытко и опомнился аж в брошенном рыбацком посёлке. Слышал только автоматные очереди и разрывы гранат за холмами. Так и в статье написано.
Но не мог же Ники не спросить, отчего это страшные архи вдруг превратились в полный джакч? Из-за тебя, сказал ротмистр Пудураш. Увидели, гады, что в нашем Отечестве любой мальчишка — герой, вот и поняли, что их дело проиграно… Жалко, что во второй раз такой номер уже не пройдёт.
А почему Ники рассказал мне, случайному знакомому, о том, о чём обещал молчать ротмистру? Да потому что он прочитал про «маленького смельчака из Горного края» в газете «Песня отчича» и знает, что я даже под пыткой не выдаю государственных тайн…
Массаракш! Так меня в процессе подвига ещё и пытали! Ай да господин Рашку!
…А вот с компенсацией у Ники Шораха не получилось. Оказывается, к медали никаких денег не полагается. И теперь хоть домой не возвращайся: грузовик арендованный, груз чужой…
Ну я и не выдержал. Оставил себе немного на прожитьё, остальные деньги сунул ему в карман. Это ерунда, говорю, у моего папаши соляная шахта. Даже две. Так в газете же сказано — из династии солекопов, усомнился он. В газете и про тебя не всю правду написали, сказал я.
А Рыбе навру, что сдуру зашёл в игорный дом. Поворчит и перестанет…
Вернулся, называется
Но не пришлось мне врать, а Рыбе — ворчать.
Она, как обычно, приехала на станцию с товаром. Я уже стоял в тамбуре и бил копытом от нетерпения — поезд мне надоел ещё больше, чем столица.
Нолу сделала мне рукой знак — мол, подожди. Я бы и так подождал: надо же узнать все новости про этого… Поля…
Только не понравилась мне в это утро наша Рыба. Оделась как-то серенько, неброско — совсем на неё непохоже. А главное — лицо. Осунулась, губы сжаты в ниточку…
Да к тому же снова мне чужой сон приснился под стук колёс… Совсем нехороший. Просто кошмар. Долго я не мог заснуть, даже затычки в уши задвинул, которые пассажирам выдают.
Кошмарилось мне, будто никуда я не уехал из столицы и вряд ли теперь уеду, потому что дерусь с каким-то здоровенным лысым дядькой. Из-за чего дерусь? А неподалёку наши столкнувшиеся автомобили дымятся. Дорогущие, но оба всмятку. Нам бы с ним Творца возблагодарить, что живые остались, а мы дерёмся. Видимо, выясняем, кто прав и кому платить, пока полиция не подъехала. Люто махаемся, и ясно понимаю я, что непременно этого типа нужно убить. И вдруг он разбитыми губами зашевелил и сказал какие-то слова на незнакомом языке. Ну, тут руки у меня и опустились — вроде как заколдовал меня этот гад… Часто так во сне бывает, что не можешь двинуть ни рукой, ни ногой…
Ясен день, это не к добру.
Рыба подошла ко мне, еле ноги волоча. Обхватила за шею, лицом прижалась к груди и заплакала.
Чтобы Рыбу до слёз довести, очень надо постараться.
— Что случилось? — сказал я. — Отец? Князь? Дядя Ори? Паук?
Она отстранилась.
— Да нет, — сказала она. — С ними всё в порядке. С дядей Ори так в большом порядке. Он… Этот упырь… Он Поля… Опять…
Ничего не соображаю.
— Кто? Кого?
— Доктор Мор, — сказала она с такой ненавистью, что даже мне стало страшно. — Он Поля снова в растение превратил. А Поль уже всё-всё понимал по-нашему…
— Зачем? — и тут мне стало по-настоящему жутко.
— Доктор боялся, что Поль возьмёт и уйдёт. А этот гад ещё свои исследования не закончил. Нашему упырю его кровь нужна, свежая кровь… Дойную корову нашёл!
— Он его что — на дури какой-нибудь держит? — сказал я.
— Хуже, — сказала Рыба и опять заплакала. — Оказывается, ментоскоп может стирать информацию не только с ленты, но и с носителя… Его в спецслужбах для этого используют… И Поль теперь как младенец… Я его уничтожу, джакчееда волосатого! Он у меня вернётся в науку с триумфом! На карачках!
— Успокойся, Нолушка, — сказал я. — Может, ещё не всё… А куда Князь смотрел?
— Князь смотрел картинки из красивой жизни, — сказала Рыба. — А я, дурища, господину Моорсу в рот смотрела… Для меня же доктор был как сам Творец! Как он мог…
— Так Мор же джакнутый, — сказал я. — Упёрся в свою идею, как демон рогом. Был бы выродок, подумал бы сто раз…
— Мне от этого не легче, — сказала Рыба. — Дура я, дура. Знала бы, увела Поля в лес, там у нас с бабкой землянка…
— Ты в него влюбилась, что ли? — ляпнул я.