Шрифт:
В тот день она послала Ники еще и телеграмму: «Мы еще надеемся на Божье милосердие. Замешаны Феликс и Дмитрий».
Уже вечером об этом знало все Царское Село.
Из воспоминаний Ольги, жены великого князя Павла Александровича, мачехи Дмитрия: «17 декабря в субботу вечером в Царском давали концерт... Около восьми часов раздался телефонный звонок Мгновение спустя Владимир (ее сын от первого брака. – Э. Р.) вбежал в мою комнату: „Старцу конец. Мне только что позвонили. Господи, теперь мы вздохнем свободнее. Подробности еще неизвестны. В любом случае, он исчез 24 часа назад. Быть может, мы что-нибудь узнаем на концерте“... Никогда не забыть мне того вечера. Никто не слушал ни оркестр, ни артистов... Во время антракта я заметила, что взгляды, устремленные на нас, были особенно пристальны. Но тогда я еще не догадывалась почему...» Наконец кто-то из знакомых сообщил ей: «Кажется, исполнители этого дела – из высшей аристократии. Называют Феликса Юсупова, Пуришкевича и великого князя...» У меня остановилось сердце. К концу вечера имя Дмитрия было у всех на устах».
Наступило утро 18 декабря, но Распутина не нашли.
Генерал Попов и его подчиненный полковник Попель второй день вели непрерывные допросы. Среди допрошенных были двое городовых, стоявших в ту ночь недалеко от Юсуповского дворца, обе дочери Распутина, служанка Печеркина, племянница Распутина и Мария Головина.
18 декабря Феликса Юсупова пригласили дать показания по «делу об исчезновении крестьянина Распутина». Допрашивал князя сам министр юстиции Макаров. Эти показания особенно интересны, ибо даны по горячим следам – на следующий день после убийства...
Но 19 декабря, на третий день следствия, вдруг последовало распоряжение министра внутренних дел о немедленном прекращении дела. Все протоколы допросов Протопопов тотчас забрал к себе.
В 1928 году в Париже умер Васильев – последний директор департамента полиции. Он оставил рукопись о царской охранке, которая вскоре была издана. В ней автор процитировал (с ошибками) некоторые документы из «дела о Распутине». Из этой книги документы (вместе с ошибками) попадут во множество книг о Распутине...
Между тем оказалось, что само дело... было опубликовано! Его напечатал сразу же после Февральской революции журнал «Былое» – в ряду самых сенсационных документов павшего режима.
Показания в «деле о Распутине» мы и будем сравнивать с версией об убийстве Распутина, созданной его убийцами Пуришкевичем и Юсуповым и ставшей общепризнанной. Материалы из этого дела помогут нам восстановить истинную картину загадочной Юсуповской ночи.
48-летний Степан Власюк, дежуривший в ночь на 17 декабря на набережной Мойки, сообщил: «Около 3 часов ночи я услыхал 3-4 быстро последовавших друг за другом выстрела...»
Власюк направился к городовому Ефимову, дежурившему поблизости. На вопрос, где стреляли, Ефимов указал на Юсуповский дворец. Власюк тотчас пошел туда, встретил дворника Юсуповых, но тот сказал, что выстрелов не слышал. «В это время я увидел, что по двору дома идут в направлении калитки два человека в кителях и без фуражек, в которых я узнал князя Юсупова и его дворецкого Бужинского. Последнего я спросил: „Кто стрелял?“ Он ответил, что никаких выстрелов не слышал». Власюк, успокоившись, вернулся на пост. «О происшедшем я никому не заявил, потому что приходилось слышать такие звуки от лопающихся автомобильных шин... Но через 15—20 минут ко мне подошел Бужинский и сказал, что меня требует князь Юсупов... Едва я переступил порог кабинета, ко мне подошел навстречу князь Юсупов и неизвестный мне человек, одетый в китель защитного цвета... с русой бородкой и усами». И далее Власюк изложил удивительный разговор:
«Этот человек спросил меня:
– Про Пуришкевича слышал?
– Слышал...
– Я и есть Пуришкевич... А про Распутина слышал?.. Вот он, Распутин, и погиб... И если ты любишь Россию-матушку, ты должен об этом молчать...
– Слушаюсь.
– Теперь можешь идти...
Минут через 20 ко мне пришел околоточный надзиратель Калядин, и я ему все рассказал».
Второй городовой, 59-летний Флор Ефимов, дежуривший напротив Юсуповского дворца, был старым, опытным полицейским. Он сообщил: «В 2.30 ночи я услышал выстрел, через 3-4 секунды последовали еще 3-4 выстрела... быстро, один за другим, звуки выстрелов... После первого выстрела раздался негромкий, как бы женский крик...»
На вопрос следователя об автомобиле, приезжавшем или отъезжавшем от дворца после услышанных им выстрелов, Ефимов ответил: «В течение 20—30 минут не проезжал по Мойке никакой автомобиль или извозчик... только спустя полчаса... проехал какой-то автомобиль, который нигде не останавливался».
Итак, запомним: оба полицейских, дежуривших неподалеку от дворца, дают одинаковые показания о трех или четырех выстрелах в Юсуповском доме. При этом находившийся ближе городовой Ефимов слышал «негромкий, как бы женский крик». И еще одна важная деталь: никакой автомобиль сразу же после выстрелов к дому не подъезжал. Но был автомобиль, проехавший через полчаса после выстрелов.
Не заметил приехавшего после выстрелов автомобиля и Власюк
Такими показаниями уже обладало следствие к тому моменту, когда министр юстиции Макаров начал допрашивать Феликса Феликсовича, князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстон.
Рассказав Макарову историю своего знакомства с Распутиным, Юсупов перешел к недавним событиям:
«Я отделывал... помещение в своем доме на Мойке... и великий князь Дмитрий Павлович предложил мне устроить вечеринку по случаю новоселья. Решено было пригласить на нее Владимира Митрофановича Пуришкевича и нескольких офицеров и дам из общества... она и была назначена на 16 декабря... По вполне понятным причинам я не хочу называть фамилии офицеров и дам, это может повредить им и возбудить ложные слухи... Чтобы не стеснять гостей, я приказал прислуге все приготовить для чая и ужина... а потом не входить. Большинство гостей должно было приехать не с парадного подъезда... а с бокового входа, ключ от которого я имел лично... Собравшиеся пили чай, танцевали... Около 12.30 позвонил откуда-то Распутин... и приглашал поехать к цыганам, на что последовали шутки и остроты со стороны гостей... На мой вопрос, откуда он говорит, Распутин не хотел сказать... но по телефону слышны были голоса, шум и женский визг...»