За углом церкви ветер налетел на него с такой силой, что он вынужден был остановиться, низко опустить голову и придержать шляпу и плащ. У него перехватило дыхание, и голова закружилась точно так же, как у его матери, когда она поняла тогда, на склоне горы, что беременна.

Он тоже чувствовал — с отвращением и в то же время с наслаждением, — что в нем рождается в этот момент что-то ужасное и большое. Он впервые до конца осознал, что любит женщину плотской любовью и радуется этой своей любви!

Еще несколько часов назад он заблуждался, говоря себе и ей, что любит ее только платонически. Он соглашался, однако, что она первая обратила на него внимание. С первой же встречи она искала его взгляда своими глазами, молившими о помощи и любви.

И постепенно он уступил этой мольбе, позволил завладеть собой, повинуясь чувству жалости. Одиночество, тяготившее обоих, толкало их друг к другу.

Вслед за взглядами сблизились и сомкнулись их руки. И этой ночью они целовались. И тут кровь его, столько лет пребывавшая в покое, вспыхнула, словно охваченная пламенем: плоть, побежденная и в то же время побеждающая, уступала.

И женщина предложила ему бежать из села, жить или умереть вместе. В упоении он согласился. Они должны были опять встретиться следующей ночью и обо всем договориться.

А теперь реальность окружающего мира и этот ветер, который, казалось, хотел раздеть его, срывали пелену обмана.

Тяжело дыша, он остановился у церковной двери. Он чувствовал, как весь заледенел. Ему показалось, будто он стоит голый на виду у маленького села и все его бедные прихожане, спящие усталым сном, видят его таким — обнаженным и почерневшим от греха.

И все же он думал о том, как удобней бежать с этой женщиной. Она сказал ему, что очень богата…

Ему захотелось тотчас же вернуться и объяснить ей, что они ошиблись. Он и в самом деле повернул обратно и двинулся вдоль стены, где незадолго до этого прошла его мать, но потом возвратился, растерявшись, упал на колени перед церковной дверью и со стоном прижался к ней лбом.

— Боже милостивый, спаси меня!

Он чувствовал, как мечется за спиной черное крыло его плаща. И на какое-то время он замер, словно ястреб, заживо пригвожденный к двери.

Вся его истерзанная душа разрывалась на части. И грудь бурно вздымалась, бушуя сильнее, чем ветер на плоскогорье, — в нем шла гигантская борьба между слепым инстинктом плоти и требованием духа.

Потом он поднялся, еще не осознавая, какая же из этих двух сил победила, но уже чувствуя, что способен здраво рассуждать и судить себя. Он сказал себе самому, что больше всего, больше, чем гнев и любовь господа, его приводят в ужас последствия скандала.

И одно то, что он ощущал в себе способность безжалостно осудить свой порыв, уже обещало спасение. Но в глубине души он сознавал, что уже привязан к этой женщине, как к самой жизни. Она была в нем, в его доме, в его постели. И он будет спать рядом с ней, окутанный неодолимой сетью ее длинных черных волос.

И он чувствовал, что за всем этим внешним проявлением страдания в тайниках его существа разгорается, словно подземный огонь, радостное волнение.

Но едва он открыл дверь в церковную пристройку, его поразила полоска света на полу в небольшой столовой и прихожей. Потом он увидел мать, сидящую, будто возле покойника, перед погасшим огнем, и его охватила тревога, уже не покидавшая никогда, и ему внезапно открылась вся правда.

Он прошел по этой светлой тропинке, споткнулся о ступеньку у двери в кухню и добрался до очага, вытянув вперед руки, как бы для того, чтобы не упасть.

— Почему вы еще не легли спать? — резко спросил он.

Мать обернулась. Она была очень бледна и, словно еще не совсем проснувшись, сидела недвижно, но спокойная, почти что суровая. Она хотела заглянуть сыну в глаза, но он избегал ее взгляда.

— Я ждала тебя, Пауло. Где ты был?

Он понимал, что любые слова, скрывающие правду, будут напрасным притворством, и все-таки нужно было лгать.

— У больной, — сразу же ответил он.

Его громкий голос на мгновение как будто перечеркнул дурной сон. На мгновение мать осветилась радостью, но тотчас же тень снова омрачила ее лицо, ее душу.

— Пауло, — тихо сказала она, с чувством стыда опустив глаза, но уже не колеблясь, — подойди ко мне, я должна поговорить с тобой.

И хотя он не подошел к ней, она продолжала еле слышно, как будто шептала ему на ухо:

— Я знаю, где ты был. Вот уже несколько ночей я слышу, как ты уходишь. А сегодня вечером я пошла за тобой и видела, куда ты ходил. Пауло, подумай о том, что ты делаешь.

Он молчал — казалось, не слышал. Мать снова подняла на него глаза. Он стоял над нею, высокий, смертельно бледный, недвижный, на фоне своей тени, словно Христос на кресте.