Злые языки намекали, что Черчилль написал пять томов о себе самом и назвал то, что получилось, «Мировым кризисом». Это название определенно внесло существенный вклад в популяризацию книги, что не могло бы сделать альтернативное название, «Великое земноводное», услужливо предложенное Джорджем Доусоном, редактором «Таймс», где книга разбивалась на отдельные части. Оно отражало философские претензии работы. Естественно, Черчилль старался выставить свои действия в благоприятном свете. В свете последних мемуаров, при доступе к документам нетрудно привлечь внимание историков к упущениям, искажениям и смещенному акцентированию событий, которые компенсировались «объективной» ценностью [46] .

Тем не менее подробно останавливаться на этих недостатках значило бы не заметить важности авторского труда как заявления о национальной, международной и личной власти. Последовавшие тома содержали исчерпывающие комментарии по политике послевоенного периода. Однако первые два тома, по словам Коулинга, брали «сильную и энергичную» [47] ноту. Речь — которую диктовал Черчилль — выражала его чувство эпического спора. Противоборство двух таких массивных сил в северном море было «высшей точкой проявления военно-морской силы в мировой истории». Волнующий блеск начальных стычек, когда сам Черчилль все еще ходил в атаку, до сих пор не был заменен мрачной картиной изматывающей тяжкой работы последующих лет. Эта перспектива не просто граничила с мрачным настроением Британии 1923 года.

Ноябрьское решение Болдуина распустить парламент и назначить новые выборы на том основании, что протекционизм был единственным способом бороться с безработицей, сняло Черчилля с позиции выжидания. Он во всеуслышанье объявил, что такое действие задержит возвращение процветания и ослабит влияние Британии как агента примирения на Европейском континенте. Он выставил свою кандидатуру в Западном Лейчестере, но был побежден кандидатом-лейбористом из среднего класса, Ф. Е. Петик-Лоуренсом и лишь обошел кандидата от консерваторов с незначительным перевесом голосов. В целом либералы слегка укрепили свои позиции защитой права беспошлинной торговли, но даже в этом случае лейбористская партия держалась далеко впереди.

Консерваторы оставались самой большой из трех партий. В этих обстоятельствах, после того как Болдуину был объявлен вотум недоверия, в январе 1924 года Рамсей Мак-Дональд сформировал первое лейбористское правительство, администрацию, которая для того, чтобы выжить, должна была поддерживать либералов.

Черчилль был разочарован этим итогом, поскольку предпочел бы, чтобы правительство сформировал Асквит при поддержке партии консерваторов. Его собственная кампания в Лейчестере все больше и больше становилась скорее антилейбористской, чем антиконсерваторской. Приход лейбористского правительства был неприятным ударом. Это подтверждало его вывод о прочном слиянии международного развития и развития внутри страны. В те моменты, когда он был близок к отчаянию, он представлял себе врагов Британии, объединенных внутри и вне ее, чтобы добиться ее развала. «Британия никогда не согласится», — писал он архиепископу Туама в конце 1920 года, — «на разрушение целостности Британской империи» [48] . В своей речи он описывал Ирландию как «сердечный центр» Британской империи — но Ирландия была «утеряна». В 1922 году также и Египет был объявлен «независимым», и этот шаг, пусть он был более номинальным, чем реальным, указывал направление хода времени. И вот в Вестминстер пришел социализм. Это было одним из видов того серьезного национального несчастья, которое происходило с великими государствами только в самом начале поражения в войне, угрожало бросить тень на любую форму национального образа жизни и поколебать уверенность в будущем. Напрасно делались попытки обозначить различия между тем, как понимала социализм партия лейбористов, и как его понимали большевики. Под умеренной наружностью гуляли токи завихрения.

В разных газетах высказывались подозрения, что Уинстон нащупывал путь для возвращения в ту партию, которую он покинул — Консервативную. Помимо некоторого количества маневров на стороне консерваторов, Черчилль выдвигал свою кандидатуру как «независимый антисоциалист» на предварительных выборах в округе Вестминстерского аббатства в марте 1924 года и был лишь весьма незначительно обойден кандидатом-консерватором. Список голосов, поданных за либералов, окончательно коллапсиро-вал. Из различных источников Черчиллю советовали сохранить свое отдельное от партии положение до тех пор, пока не настанет время обсудить вопросы повторного вхождения в нее. Тем не менее, 7 мая 1924 года Черчилль направил обращение слету консерваторов в Ливерпуле, организованному Арчибальдом Сальвиджем, доминирующей фигурой тори в местном самоуправлении Мерсисайда. К сентябрю, проведя лето в переглядываниях и подмигиваниях с иерархией тори, он направил обращение слету консерваторов в Эдинбурге на предмет социалистической угрозы и был зарегистрирован в избирательном округе Эппинга, где ему предстояло вступить в борьбу на следующих Всеобщих выборах в качестве «конституционалиста» (с поддержкой консерваторов).

Это событие произошло быстрее, чем можно было ожидать, последовав за провалом правительства в Палате Общин в начале октября. В последовавшем за этим состизании Черчилль с легкостью выиграл, без усилий победив оппонента-либерала, с лейбористом, оставшимся на третьем месте, далеко позади. С каждой новой успешной речью он говорил о социализме языком все более резким, и диагноз его угрозы подкреплялся «письмом Зиновьева» — сообщением, которое, как предполагалось, пришло от руководства Коминтерна в Москве Британской Коммунистической партии, призывавшим к вооруженной борьбе против капитализма и подстрекавшим к мятежу против сил Короны. Оно было опубликовано за четыре дня до голосования. В национальном масштабе консерваторы добились ясного и всеохватывающего большинства, и Болдуин стоял на позиции формального противостояния, которое, в отличие от нестабильности предыдущих нескольких лет, похоже было, продержится положенное время. Черчилль отсутствовал в парламенте два года, но после победы ему успешно удалось вступить в партию консерваторов. В ее рядах он отсутствовал уже двадцать лет.

Черчилль не только вернулся в Палату Общин. Он одним прыжком продвинулся в новый Кабинет Министров. Болдуин предложил, и Черчилль с благодарностью принял пост министра финансов. Это было меньшим из того, что один выпускник Харроу мог сделать для другого. Однако более вероятным было другое объяснение: когда стало ясно, что Невилл Чемберлен не желает возвращаться в Министерство финансов, Болдуин почувствовал, что лучше уж посадить Черчилля в самом центре администрации, чем на задние скамьи парламента, где он будет скрываться непредсказуемо. Это был удачный расчет по многим причинам, но многие рядовые консерваторы, в Палате Общин и вне ее, не могли легко примириться с тем, что блудный сын добился для себя центрального положения в правительстве. Что за хамелеонской манерой обладал этот человек? Сменить партию с относительной безнаказанностью политики могут лишь однажды, но делать из этого привычку было наказуемо.

Оглядываясь назад, легко распознать в курсе Черчилля с 1918 года постоянное и контролируемое продвижение обратно, к своему «естественному» дому. Либеральная партия пережила свою полезность и никогда больше не смогла бы быть собрана вместе как партия власти. Тем не менее, принимая во внимание его непохвальную привычку, о возвращении Черчилля надо было хорошенько договориться, чтобы оно не отдавало слишком уж наглым своекорыстием. Явная неудача протекционизма консерваторов, вкупе с призраком социализма, придавали его переходу вид шага логичного и приемлемого. В политике Британии была новая повестка дня, и в «грядущей борьбе за власть» Черчилль мог быть только на одной стороне.