Через год ему казалось, что он придерживался того же взгляда, но, даже в этом случае, Германия его беспокоила. В отличие от сэра Эдварда Грея, который не позволял своим мыслям и чувствам проникаться действительным опытом европейских стран, Черчилль воспринимал этот опыт и в соответствии с ним изменял или по крайней мере направлял свою работу. Он в течение нескольких месяцев говорил о необходимости «германизации» важных аспектов британской социальной организации, но теперь чувствовал, что перемены необходимого размера нельзя проводить по рецептам, взятым извне. Вообще-то немцы поражали его своей тревожащей эффективностью, но они как-то не обладали неоценимым британским инстинктом. Британцы раскачивались медленнее, но шагали шире. Он был удивлен полным разделением в жизни Германии империалистов и социалистов и подозревал, что там приближается период суровой внутренней борьбы. Можно было предположить, что германское правительство будет искать средство ее предотвращения в какой-либо внешнеполитической авантюре. Он вернулся домой укрепленным в своем убеждении, что Либеральная партия может предотвратить поляризацию общества, которую он наблюдал в Германии, если дерзко предпримет серьезные изменения в пределах существующего общественного порядка и снимет бедственную угрозу социализма. Неистовство его речи отражало тревогу, в какой он пребывал с недавнего времени, за будущее своей страны, которой он становился тем больше предан, чем больше путешествовал за ее пределами.

Путешествовал он не только за границей. Он был одним из самых активных ораторов, стоявших на либеральной платформе в кампании Всеобщих выборов в январе 1910 года. Даже премьер-министр чувствовал, что его поддержка будет весьма ценной в предвыборной кампании в Восточном округе. Черчилль ожидал награды, когда Асквит приступил к формированию новой администрации, и ему был предложен пост министра по делам Ирландии. Он отказался от этого предложения и дал понять, что будет удовлетворен только лишь Адмиралтейством или Министерством внутренних дел. Премьер-министр предложил ему последнее. В 35 лет Черчилль стал самым молодым министром внутренних дел со времен Роберта Пиля в 1822 году.

Старшинство поста было неоспоримо и символизировалось тем фактом, что в обязанности министра входило ежедневно, пока шла сессия парламента, писать королю относительно того, чем занимается Палата Общин. На практике его обязанности были расширены от наблюдения за тайными аспектами регуляции иммиграционных процессов до главной ответственности за поддержание закона и порядка. Он также должен был давать королю советы по применению его права помилования. Особенно серьезными были проблемы с управлением тюрьмами, которые требовали определенного внимания. Склонности Черчилля оставались либеральными, возможно потому, что из всех министров внутренних дел он единственный побывал в плену. Среди прочих изменений он ввел более долгие сроки уплаты штрафов, сократил время одиночного заключения и предпринял шаги по улучшению присмотра за вышедшими из тюрьмы заключенными. Вследствие этого он считал справедливым отношение к нему общественности как к министру-реформатору.

Примером давления на его министерство с разных сторон были его отношения с угольной промышленностью. С одной стороны, он мог основательно поддерживать Закон о шахтах 1911 года, который устанавливал правила безопасности на шахтах, хотя эта мера в действительности прошла лишь после того как он покинул МВД. С другой стороны, то, как он обошелся с шахтерами во время стачки в Южном Уэльсе в ноябре 1910 года, навлекло на него критику, которая не оставляла его в покое даже к концу его карьеры. На подавление бунта в Рондда-Вэлли он послал подкрепление из полицейских сил метрополии. Были привлечены и войска, хотя и ограниченно. Это не предотвратило получившего широкое распространение взгляда, что на Черчилле лежит ответственность за провокационное использование войск. Детали этого дела были сложными. Настойчивость Черчилля в готовности привлечь войска расстраивала делегатов-либералов. К тому же он подвергался серьезным атакам со стороны некоторых представителей партии тори за излишнюю сдержанность в противодействии серьезным восстаниям. На самом деле войска задействованы не были, но события в Тонипанди использовались левыми несколько десятков лет в качестве примера черчиллевской «агрессивности».

Летом 1911 года многие из этих проблем возродились, когда ухудшилась ситуация в промышленных районах. Серия забастовок на транспорте вылилась в национальную забастовку железнодорожников. Было легко поверить, что все эти забастовки были скоординированы. Много говорили о «синдикализме» и голоде. Казалось, в Мерсисайде может произойти революция. Ответные действия Черчилля поначалу были умеренными, но в жарком месяце августе он казался очень обеспокоенным. 19 августа он предпринял тяжелый шаг по временному введению военного управления, которое официально требовало передать власть от гражданских военным. Энергичные приготовления Черчилля были подвергнуты жесточайшей критике со стороны депутатов-лейбористов. Они обвиняли его в том, что он вел себя так, будто жил в средневековом государстве. В результате забастовка на железной дороге была прекращена за считанные дни, и удалось избежать больших людских потерь. Тем не менее итог мог запросто стать другим и оставить Черчилля открытым для обвинения в излишнем и провокационном усердии. В начале 1911 года его имя занимало верхние строчки газет из-за личного вмешательства в «осаду Сидни-стрит»: как это называла пресса — сражение с группой латвийских анархистов. Он заявлял, что это была его обязанность — наблюдать за ходом событий непосредственно, но все-таки был обвинен в том, что действовал в недостойной и театральной манере. В ходе индустриальных споров было даже определенно заявлено, что он «тосковал по крови».

Тем не менее, не возникало никаких сомнений в том, что Черчилль остро чувствовал свою ответственность за поддержание законности и порядка. Часто говорилось о его поведении во время того периода как о свидетельстве факта, что «его радикализм в большей или меньшей степени себя изжил, и он начинал двигаться по направлению к праву, во многих отношениях его естественному местообитанию» [26] . Однако было замечено, что для министра внутренних дел его реакции не были неожиданными. Черчилль не соглашался с тем, что решительное поддержание законности и порядка свидетельствует и о его неприязни к мирному выражению недовольства. Аккуратные изменения были одним делом, жестокость, граничащая с революцией, — совсем другим. Если государство теряет управление, возникает угроза анархии. Тем не менее, кризис выявил рискованное положение правительства, в целом пытавшегося выставить себя «партией реформ» и «партией порядка» одновременно. В самом деле, хотя Чарльз Мастерман и Дэвид Ллойд Джордж, двое коллег-либералов, делали критические замечания о Черчилле в частной беседе, противопоставляя его взгляды и свое «примиренческое» отношение, можно было согласиться, что это было объединением двух подходов, которые вместе с международным кризисом, также случившимся летом 1911 года, привели к удачному результату, с точки зрения либерального правительства. В этом случае Кабинет не мог позволить себе иметь «торгующего» министра внутренних дел. Тем не менее, впоследствии было гораздо легче критиковать Черчилля за его видимую неудержимость, особенно в привлечении войск. Сам Уинстон выглядел совсем нераскаявшимся. Он обостренно чувствовал, что у каждого ведомства свои особые задачи в составе правительства. Его драчливость была обратной стороной решимости не дать себя запугать тем общественным группам, которые казались ему выходящими за пределы допустимого нажима. Да, он терпим по отношению к стремлениям профсоюзных деятелей или суфражисток, но не позволит им диктовать свои прихоти. Едва ли он мог избежать «взгляда изнутри» на понимание власти государства. В конце концов, Асквит понял как то, что Черчилль просто замечательно служил общественному благу, так и то, что, пока угроза немедленного промышленного кризиса отодвинулась, хорошим политическим решением будет переместить его куда-нибудь на другое место.

Именно в сентябре 1911 года Асквит спросил Черчилля, понравится ли ему предложение перейти в Адмиралтейство. «Конечно», — ответил Черчилль. У Холдейна было то же самое желание, но Черчилль усилил нажим. Перестановка в правительстве представлялась премьер-министру в этом случае одновременно и негативной, и позитивной. Она давала ему возможность и угодить критикам назначения Черчилля на пост министра внутренних дел, и вызывала некоторое оцепенение у адмиралов. Произошедшие за лето события показывали, что чуточку беспокойства им не повредит. Но даже в этом случае перевод мог оказаться чем-то рискованным, так как могло выясниться, что взгляды Черчилля на Королевский Флот достаточно просто подвергаются внезапным изменениям в зависимости от непредсказуемых обстоятельств. Тем не менее, хотя Асквит подозревал, что Черчилль больше работает не головой, а языком, слова, которые с него слетали, были, без сомнения, интересными.

До сих пор Уинстон совмещал свою твердую веру в «главенствующий флот, которому никто не смеет бросить вызов», с желанием экономии, которое в 1908/1909 гг. привело его вкупе с Ллойд Джорджем к кампании, нацеленной на то, чтобы заложить еще не менее четырех дредноутов. Тогда он противостоял Мак-Кенне, с которым теперь менялся обязанностями. В начальные месяцы 1911 года он все еще считался находящимся в составе лобби «экономистов» вместе с министром финансов. В мае, с обычным для него пониманием своих обязанностей, он намекал королю, что примирительные замечания в адрес Германии будут приветствоваться «партией мира», к которой он, ясное дело, причислял и себя.