— Непростительное мальчишество! — накинулся Кныш на Зворыкина.

— Вот не знал, что ты меня так нежно любишь! — усмехнулся Зворыкин.

— Я отвечаю за тебя перед товарищем Сталиным, — сказал Кныш…

Могильный холм, обгорелый радиатор и дощечка «Степан Рузаев, матрос революции».

Зворыкин упал на колени.

— Вот ты и обогнал меня, Степа…

Все подняли вверх оружие, грянул прощальный залп…

Зворыкин пьет чай в юрте.

Входит Кныш.

— Дело дрянь, — говорит он, — продолжать пробег могут только пять машин: две наших, два «форда» и «ситроен».

— А остальные? — спрашивает Зворыкин.

— Часть осталась в пустыне, часть нуждается в серьезном ремонте.

— Пей чай. — Зворыкин подвигает ему чайник.

— Не хочу.

— Значит, будем загорать?

— Нет. Приказано финишировать раздельно. — Он положил перед Зворыкиным телеграмму.

— Раздельно так раздельно.

— Не слишком ли ты спокоен?

— Самое трудное осталось позади, наши машины прекрасно себя показали…

— Мы понесли серьезные потери, пустая случайность — их уже было достаточно, — и наши грузовики не дотянут до финиша. Ты представляешь, что тогда будет? За пробегом следят руководители партии и правительства.

— Хватит паниковать-то!

— Я не паникую, но мы не имеем права на неудачу!.. — резко оборвал Кныш. — Мы не такие люди, чтобы проигрывать!..

Вдалеке тоскливо завыл шакал.

…Поселок с парой саманных домиков и несколькими юртами. Кныш идет по поселку и приближается к сложенному из камней очагу, возле которого возится с котелками в руках подвергнутый домашнему аресту водитель Вараксин. При виде Кныша Вараксин оставляет котелок и, вскочив, вытягивается в струну…

— Слушай, Вараксин, ты за что сидел?

— Кто сидел? — заморгал глазами «арестованный».

— Брось! Ты же меня «гражданином начальником» назвал. Ну, говори: воровство, грабеж?..

— Да нет! Молодой был, глупый…

— А сейчас ты старый и умный? Рецидивист ты, Вараксин, я за тебя полушки не дам!

И Кныш двинулся дальше.

И опять идут машины по пескам Каракумов.

Пять машин…

Четыре машины…

Три машины…

Две машины…

И вот на привале эти машины — советская и «форд». Ночь. Над печальной тьмой пустыни плывет тощий новорожденный месяц. Он почти не дает света, лишь заставляет слабо взблескивать металлические детали грузовиков.

В палатке — Кныш и Зворыкин. Кныш все время, морщась, хватается за голову.

— Что произошло с «ситроеном»? — задумчиво говорит Зворыкин. — Вышел вроде исправным и развалился не поймешь с чего…

Кныш подошел к ведру, зачерпнул воды, смочил голову.

— Ребята болтают, тут дело не чисто… — начал Зворыкин.

— Кто болтает? — вскинулся Кныш. — За такую болтовню — к стенке!

— Странная штука — время, — задумчиво проговорил Зворыкин. — Мне с годами людей все жальче… Не жальче, конечно, но ты сам понимаешь… А в тебе все больше злобы…

— Ты размяк, Алексей, как дерьмо в оттепель. — Кныш снова сжимает голову. — Помнишь старинную русскую былину? Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович тьму-тьмущую врагов истребили на рубеже родины. А на место каждого убитого басурмана вставали двое живых, они и тех порубили, а врагов вдвое больше стало… Смекаешь? Так вот и у нас: враги повсюду, доверять никому нельзя.

— Знаешь, Кныш, — со злой убежденностью говорит Зворыкин, — по-моему, все дело в том, что тебя бабы не хотели.

Кныша передернуло, но усилием воли он справился с собой.

— А мне это не нужно… — сказал он тихо. — Я однолюб. Не вышло — и все, можно жить и без такого счастья, когда служишь большому делу.

Он опять подходит к ведерку и смачивает голову.

— Что с тобой? — спросил Зворыкин.

— Басмаческая пуля на излете…

Он садится на койку, продолжая сжимать голову руками.

— Нечего на рожон лезть… — ворчливо говорит Зворыкин.