— Многие авторы обязаны ему своим успехом. Из посредственной рукописи он мог сделать замечательную книгу, — добавил старик Прехтль. — Теперь мы можем только мечтать о том, что издавали тогда. Ян Хайгерер — уникальный редактор.

Так ли уж нужна была суду эта информация? Я в смущении разглядывал свои отросшие ногти.

Как я обращался с коллегами и авторами?

— Вежливо, уважительно, иногда, пожалуй, недостаточно строго, проявляя бесконечное терпение, — ответила Сусанна. — Они могли быть спокойны, когда работали с Яном Хайгерером.

Сусанна мне нравилась. Она чем-то напоминала золотого хомячка — бывший талисман «Эрфоса». Мне постоянно хотелось ущипнуть ее за щечку.

— Почему же он бросил издательство? — спросила судья.

— Он всегда стремился осваивать что-то новое. Слава, признание и деньги для него ничего не значили, — предположил Прехтль.

— Ян не производил впечатления довольного человека, — добавила Сусанна. — Он окружил свою личность тайной. Мы всегда видели его радостным и приветливым, но так и не поняли, каков он в действительности.

Я усмехнулся в подтверждение ее слов.

Знают ли они что-нибудь о моей личной жизни?

— С Яном можно было говорить о чем угодно, только не о нем самом, — поведала ведущий редактор Клаудиа, которая с пяти абзацев понимала, чего стоит рукопись. — Он казался очень уравновешенным. Мы думали, что жизнь у него настолько упорядоченна, что он просто не считает нужным рассказывать о ней. Как же всех нас шокировало известие о том, что произошло с ним в баре!

«Ну, это произошло не со мной, хотя и не без моего участия», — мысленно возразил я коллеге. Однако вслух ничего не сказал.

— Ян убил из ревности? Невероятно! — Сусанна даже рассмеялась.

— Так бывает только в плохих романах, — заметила Клаудиа.

Мои слова.

Знала ли она, что я гей?

— Ну, вот еще, — недовольно буркнула редактор.

Она занималась историческими романами, наша Брюнхильда.

— Вообще-то я в это не верю, — продолжила она. — Ян серьезно увлекался одной женщиной из книготорговли и мог часами разговаривать с ней по телефону. Она оставалась для него одной-единственной и всем на свете. Или нет, всем на свете для него все-таки являлись книги.

Ее слова прозвучали как поэтическая преамбула к выступлению следующей свидетельницы, для которой я сегодня так тщательно приводил себя в порядок. Однако оставался не проясненным еще один вопрос, о чем помнили по крайней мере двое в зале: я и молодой человек в никелированных очках. Вот уже минуту я наблюдал за тем, как он собирается поднять руку. Наконец он попросил слова. В данном случае мое преимущество состояло в том, что я знал, о чем он сейчас спросит. Из чего вовсе не следовало, что он получит ответ.

Для начала студент обратился к Прехтлю:

— Скажите, почему господин Хайгерер сам не написал ни одной книги? Разве вы никогда не советовали ему заняться сочинительством?

Старик объяснил, что прекрасный редактор может оказаться бездарным автором и наоборот. Одним дано растекаться, как река в половодье, другим — подтирать за ними. Одни жмут на газ, другие — на тормоз. У одних больше дерзости, у других — добросовестности. Ян был одним из выдающихся представителей именно второй группы.

Старик сделал паузу.

— Кроме того, он прекрасно понимал это сам и никогда не изъявлял желания сочинить роман.

— Господин Хайгерер! — обратился свидетель ко мне.

Я сидел, погруженный в речь Прехтля.

— Господин Хайгерер, вам никогда не хотелось самому написать книгу?

— Нет.

При этом я махнул рукой, почувствовав на лице ветерок. Я ожидал, что, получив ответ, студент сядет. Однако он продолжал стоя разглядывать меня.

— Господин Прехтль все очень хорошо сформулировал, — добавил я. — Я аккуратный редактор, а не свободный художник слова.

Я посмотрел на мужчину с массивной цепью. Он прикрыл глаза, всем своим видом показывая, как ему надоело слушать эту белиберду.

— Но ведь позже вы все равно писали как журналист, — не отставал юный присяжный.

Я уже пророчил ему блестящее адвокатское будущее.

— Одно дело создавать картины, другое — рисовать схемы, — пояснил я.

Я старался говорить убедительно, не исключено, что даже поднял палец.

— Я оказался хорошим чертежником, но никудышным художником. Чтобы заниматься живописью, нужна причина, или мотив, если угодно, которого я не имел.