Граф оказался пунктуальным. Он даже прихватил для меня наручники. Мы пробирались по тускло освещенному коридору, пропахшему картофельным супом. Перед камерами стояли железные корыта, словно для животных. Наконец стоны и храп остались позади. Мы достигли следовательского корпуса, от стен которого исходил уже обычный запах штукатурки, и нащупали в темноте нужную дверь.

Сломав мои наручники о дверную коробку, Граф втолкнул меня в кабинет Хелены и запер дверь снаружи. Я слышал, как он удалялся, гремя связкой ключей. В комнате было жарко и совершенно темно. Я вспотел, меня охватил ужас. Глупая шутка? Жестокий розыгрыш, интрига? Я снова подумал о столярной мастерской. Крик о помощи застрял у меня в горле, готовый вырваться наружу. Мне оставалось только открыть рот.

— Я здесь, Ян, — раздался шепот Хелены.

Он доносился со стороны того самого дивана, где когда-то сидела, по особенному скрестив ноги, королева парижской моды. Я направился туда, ощупью пробираясь сквозь темноту. Почувствовал ее запах, когда она обняла меня, и снова оказался в царстве безветренной осени.

— Хорошо, что ты здесь, — сказала она.

Нет, я не слышал этих слов. Я прочитал их у нее в мыслях, потому что сам в тот момент повторял то же самое. Я залез под покрывало и прижался к ней, обхватив руками и ногами. Таким возмутительным образом я утверждал свое право на защищенность. По лбу стекали струи пота. Тишину нарушало лишь тиканье стенных часов.

— Ты продрог, — заметила она.

— Я зациклился, — повторил я слова доктора.

— Тогда, может, тебе следует возобновить пробежки, снова заняться спортом, — посоветовала Хелена.

Я засмеялся и поцеловал ее. Близилась пора прощаться. Теперь я словно падал куда-то и в любой момент ждал удара. Хотел спрятаться от себя самого и глубже кутался в покрывало, прижимаясь к ее телу. Но ужасный звук приближался. Через несколько минут Граф уже гремел ключами у двери. Я должен был уйти. Хелена — остаться.

Хороший был день седьмое марта. Я понял это уже утром. Главное — ничего не воспринимать всерьез. «Дворецкий» разбудил меня в шесть часов. Я гордился тем, что мне удалось хорошо выспаться.

Еще некоторое время я лежал на спине и смотрел на лампочку в сорок ватт, напрасно старавшуюся осветить мое убогое жилище. Наконец утро вступило в свои права. Весна! Делия! Я хотел расплакаться, чтобы потом забыть о ней навсегда. Но ничего не получалось, я не мог выжать из себя ни слезинки. Хороший знак. Я сразу понял, что день обещает быть удачным.

В семь утра меня снова послали к тюремному врачу. Напрасно я убеждал своего адвоката в том, что здоров. Журналисты так настойчиво объявляли меня смертельно больным, что в конце концов в это поверили все. Даже в тюрьме мне не давали покоя. Сам главный судья явился в камеру доказывать мне, что я недостаточно хорошо себя чувствую. В любом случае, выдержать семь дней слушаний мне не под силу. Он чуть было не сорвал процесс, который так скоро обещал закончиться и для меня, и для него, и для прессы.

Я был здоров. Приступ рвоты, случившийся со мной на этой неделе, лишь доказывал, что у моего тела пока хватало сил противостоять самому себе. А худоба присуща мне от природы. Щеки запали, но после пятимесячного заключения это казалось мне естественным. Вероятно, невыносимо долгие февральские дни мне следовало коротать за едой, а не думать о том, когда меня поведут к Хелене.

— Вы мне не нравитесь, господин Хайгерер, — заявил тюремный врач.

Я тоже был от него не в восторге, но это не имело значения.

— Я прекрасно себя чувствую, — улыбнулся я.

— Вам виднее, господин Хайгерер, — махнул рукой доктор. — В конце концов, это ваш процесс.

Из благодарности я на его глазах выпил целую чашку черного чая с сухарями.

В восемь часов за мной приехали два незнакомых мне охранника. Оба выглядели свежими и подтянутыми. На их лицах лежал отпечаток светскости. Может, они выдержали конкурс за право мелькать рядом со мной на телеэкранах и страницах газет. Не исключено, что их даже пригласили из театра. Мы долго шли какими-то коридорами, сначала поднялись на один этаж, потом спускались. В дешевом детективе за это время я предпринял бы не менее пяти попыток побега и столько же — захвата заложников.

Я уже решил, что они заблудились, когда мы наконец вышли к комнате для задержанных, судя по табличке на двери. Внутри помещение оказалось совершенно пустым. Вероятно, так было задумано, и убийцы вроде меня быстрее во всем сознавались в подобной обстановке. Мои спутники молчали, и это действовало мне на нервы.

— Как вы думаете, будет ли еще снег в этом году? — спросил я.

В марте месяце такое вполне возможно.

— Видимо, да, — ответил один. Его голос звучал приглушенно, словно из-под слоя воска.