На заставе Ушаков звал к себе на совет Егорку Кудрина и казачьего полковника. Первым делом спросил, строго глядя:

— Точно ли аманат в ставке? Не соврали ль твои людишки?

— Вот те крест батюшка! — Полковник размашисто обмахнулся знамением — малость на колени не бухнулся. — Который день в яме сидит с побратимом. Почти кажну ночь тишком мясо с хлебом носим. Браты все же, жалось берет… Кабы моя воля, давно бы стражу порезали да вызволили…

— Как — носите? — ухватился за мясо Ушаков. — А что — стража?

— Дак под утро они спят, батюшка, — плутовато подмигнул полковник. — Со светом уж бодры, будто всю ночь службу блюли. А до свету — дрыхнут… Как князья откочевали, гвардия бессменно держит ночной караул вокруг Ставки. Мышь не проскочит — патруль катается, посты стоят большим числом да рядком собак на прищепки сажают. Потому в самой Ставке не опасаются, жируют… А мои тут каждую кочку знают, впотьмах, как кошки, ползут, без шума.

— Спят, говоришь… — призадумался Андрей Иванович. — Славно, что спят… А ну, Егорша, — план готов?

— Сей момент. — Кудрин метнулся, притащил план Ставки, рисованный писарем.

— Укажи место, где сидят, — внимательно ознакомившись с планом, приказал Ушаков.

— Вот тут, — глянув наметанным глазом, ткнул пальцем полковник. — Маленька балочка, где головы лекарейна колья посажали, — там яму откопали сразу, как хан преставился. Стражей двое, шалаш у них и костер жгут. Меняют день в день, аккурат опосля обеда.

— Хорошо, — непонятно чему порадовался Андрей Иванович. — Славно. Вот что, братцы… Лихое дело я задумал. Но — во благо государево, потому как бы и не лихое вовсе…

— Только прикажи, батюшка, — костьми ляжем! — молодцевато гаркнул полковник, хватаясь за рукоять сабли.

— Тихо ты, пострел… — урезонил сенатор бравого вояку. — Твое дело — сторона. Твое дело помощь малую оказать моим людям, выделить две пары заводных да потом руками разводить, коли вдруг ханские что спрашивать учнут… А ты, Егорка, поставь сей момент на вышку Митьку Харю да Ваську Плутова. Да место покажи. Пусть смотрят, пока не смерклось. И вели лошадей приготовить — со светом тронемся на Царицын.

А до уезду должны мы сделать вот что…

…Утром следующего дня было мне два просоночных видения. Точнее, первое было — просоночное слышание.

“Пиу-пиу-пиу!” — ни свет ни заря сказал мой “Siemens”.

— Нет, — тихо прошептал я, размежив веки и обнаружив, что потолок слабенько сиреневеет предрассветными разводами.

Так рано мне звонить никто не может. Разве что старший менеджер чистилища — чтобы пригласить на прожарку. Сейчас возьму трубку и пошлю менеджера в зад. Или еще куда попроще. У них там, в аду, непременно должно быть такое место, куда всех посылают. Пусть идет — нельзя так рано беспокоить больших людей.

— Ты как? — сказала трубка голосом Славы Завалеева.

— Никак, — одними губами ответил я.

Слава Завалеев — мой начальник СБ. Бывший чекист. Это нормально — ему в чистилище самое место. Уж кто-кто, а этот определенно — заработал. –

— Я подъеду после обеда, — пообещал Слава. — Дали”добро” из разрешительного. Нужна куча твоих автографов.

— В зад, — прошептал я.

Слава перевооружает всю нашу СБ. Месяц боролся с соответствующей службой областного УВД — не так давно мы там утратили позиции, теперь это стоит больших затрат и треволнений. Но теперь без разницы: в чистилище все равно, чем вооружены охранники на твоих фермах — помповиками или автоматическими карабинами.

— В зад!!!

— Так я подъеду, — проявил настойчивость Слава. — Ты от трех до пяти дома будь. Бывай…

— В зад, — тактично напомнил я и, отключив телефон, перевернулся на другой бок.

Прекрасное время — рассвет. Время глубокого сна и всепобеждающей неги. Нет ничего приятнее душе диверсанта, чем на рассвете вогнать штык в печень сонного часового. Ухватить под шейку аккуратненько, прогнуть чуток назад, прижать к себе и — легонько, без усилий, под правый краешек “брюшка” бронежилета…

Затем было видение.

Привиделся мне в салатовом полумраке занавешенного окна мой толстый боевой брат. И был он весь в белом. И снимал дверь с платяного шкафа. И при этом старался не шуметь — как будто в доме кто-то умер.

И стало вдруг мне ясно: это же я умер! И хотел подсказать толстому: надо межкомнатную дверь снимать, на дверцу от платяного шкафа я вряд ли влезу. Но как скажешь, когда ты уже умер? Как говорит Бо, все, закрылась в детство дверь, ты не девочка теперь! Теперь сорок дней придется парить надо всеми и безропотно наблюдать, какие они глупости допускают. И не вмешаешься ведь! Согласитесь, это ужасная несправедливость. Было бы правильнее каждого астрала, отлетевшего от физического тела, на сорок дней снабжать этаким энергетическим дрыном-указателем. Чтобы можно было сверху поправлять близких, когда те залепухи мочат да косяки лепят. Неплохая идея, как вы думаете? Надо будет, как в чистилище попаду, заявку на патент оформить…