– Спасибо, – сказал Веретенов. – Надеюсь, не доставлю вам много хлопот.

Кадацкий провел его в штаб с окнами на арык, на зеленый куст. Солдат-дневальный внес и поставил его чемодан на этюдник.

– Ну вот, Федор Антонович, здесь будете жить, ночевать. А завтра – в поле! Особых удобств нету. Так и живем! – извинялся он за пустое, с одной кроватью и облезлой тумбочкой, помещение.

Веретенов, боясь, что он сейчас уйдет, одолев нерешительность и смущение, вдруг взял его за руку. Усадил рядом с собой на кровать.

– Андрей Поликарпович, я хотел вам сказать… – Он разволновался, растерялся опять, пугаясь: возможно ли такое признание? Не разрушит ли оно весь хрупкий, в Москве задуманный план? Не вызовет ли протест, возражение? Не совершает ли он недозволенное и запретное? Но лицо Кадацкого оставалось внимательным. Накопило в себе под тонким слоем пыли столько терпения, что Веретенов вновь испытал к нему доверие. Беззащитно вручил ему свою тайну: – Мне, вы знаете, предлагали лететь в Кандагар. Но я попросился сюда… Здесь у меня сын… В вашей части, солдатом… Его хотел навестить… Это можно?.. Это ничего, что я так?..

Он вглядывался в близкие бледно-голубые глаза, ждал ответа. И в этих глазах что-то дрогнуло. Пробежали тени и свет. Будто оба они, два уставших немолодых человека, проживших разные жизни, с разной судьбой, соединились в чем-то. В чем были извечно едины. И вечно уязвимы. Что хрупко и тайно связывало их на земле.

– А я, поверите, Федор Антонович, почти догадался. Узнал-то только сейчас, а тогда еще, в штабе, подумал: что-то такое есть! Что-то болит! Какая-то мука от сердца!.. Где же он служит, сын?

– А вот посмотрите. – Веретенов торопливо полез в чемодан. Вынул смятый, данный женой конвертик, где сын написал номер части. – Вот, посмотрите!

Кадацкий прочитал на конверте.

– Это в полку у Корнеева.

– Можно мне с ним повидаться?.. Можно нам встретиться? – голос пресекся, не хватало дыхания.

И Кадацкий таким же пресекшимся голосом, торопясь поскорей его успокоить, ответил:

– Конечно, Федор Антонович. Отправим вас в полк. Встретитесь с сыном. Я сейчас узнаю! – он коснулся плеча Веретенова, погладил и сжал. А у того благодарность, слабость, близкие слезы.

– Спасибо, Андрей Поликарпович… Спасибо вам, дорогой…

Подполковник ушел, обещая скоро вернуться, отправить Веретенова в полк.

Веретенов почувствовал облегчение, испытывал новое, связанное с близким свиданием волнение. Выложил из чемодана рубашки. Выложил краски, карандаши. Привезенную из Москвы газету – какой-то бородач-реставратор, какая-то северная прялка. Приготовил пакет с пирогом. Сидел, ждал, глядя на фотографию реставратора, рассматривал тонконогих коньков на прялке. Не усидел и вышел.

У штаба, похрустывая гравием, останавливались машины. Хлопали дверцы. Быстрые, в ремнях с портупеями, офицеры козыряли дежурному, исчезали в дверях. Стуча подошвами о твердую землю, прошел караул. Худощавые молодые тела ладно двигались под выцветшей формой. Колыхались у поясов подсумки. Лучилось на мушках черно-белое солнце.

Навстречу Веретенову попались два прапорщика, сердились, спорили!

– А я тебе говорю, триста банок сгущенки и два ящика мыла! Мне зам по тылу приказал! Тащить в район боевых!

– А мне зам по тылу не указ! Я с начфином все обговаривал! Мне надо побольше сгущенки и мыла пять ящиков!

Умолкли, проходя мимо Веретенова. Оглянулись. Что-то тихо сказали.

У соседнего домика, у тенистого, в белых соцветьях куста, стоял солдат с аппаратом. Наводил объектив на офицера. А тот заправлял под ремень складки, оглаживал под фуражкой виски, трогал маленькие шелковистые усики.

– Ты меня давай сними раза три, потом выберем, где лицо поспокойнее. Пусть домашние видят: живем здесь нормально, спокойно! – приосанился, улыбался в объектив.

Солдат старательно, раз за разом, щелкал затвором.

– Внимание, товарищ подполковник!.. Не моргайте, товарищ подполковник!.. Снимаю!..

Веретенов узнал в офицере начальника штаба, того, кому завтра по ущельям, по минным полям, на перехват караванов. А перед этим – снимок домашним. «Все хорошо, все нормально. Не волнуйтесь, мои дорогие…»

За каменной невысокой стеной открывалась пустынная степь. Далекая, уже знакомая гора с плоской вершиной. Виднелась башня врытого в землю танка. Шевелились панамы солдат. И в нем, Веретенове, – острое прозрение жизни их, занесенных в эту степь, на эту броню, и себя самого, глядящего на недоступно далекую гору. «Почему мы здесь?.. Стреляем, умираем, тоскуем!.. Так надо? Кому и зачем?»