Отставил бокал, направил на Избранника магический алмаз, желая сжечь всепроникающим смертоносным лучом. Но алмаза не было. Он превратился в уголь. Вместо сверкающего прекрасного камня в оправе была рыхлая горстка пепла, какая остается на конце сигары, готовая упасть на ковер. Парусинскому стало жутко. Ему померещилось, что Избранник держит в руках какой-то маленький блестящий предмет. Не мог разобрать, какой. Избранник поворачивался к даме, известной актрисе, заметно увядшей, но с обнаженной, сдобной, усыпанной драгоценностями грудью. И пока он поворачивался, Парусинский заметил, что в руках у него маленький блестящий топорик, каким в барах колют лед, чтобы наполнить ведерко с шампанским.

Топорик померцал и исчез. Избранник с поклоном целовал актрисе руку.

Громко, сочно заиграл оркестр. Снаружи, среди елей, ударил салют. Понеслись в небеса шипящие змеи. Над черными вершинами распустились букеты огней. Закружились брызгающие светом огненные колеса. Замерцали туманные дымчатые соцветия. Все восторженно смотрели на фейерверк. Парусинский, одолев наваждение, взял себя в руки. Шел к Избраннику, приготовив легкомысленную, острую шутку.

В Ханкале, в штабной палатке, где мягко шумел калорифер и в оконце врывались морозные солнечные лучи, генерал выслушивал доклад начальника штаба. Не доклад, а радостный, бушующий рассказ очевидца, повествующего о разгроме чеченцев.

– Сам смотрю, глазам не верю! Прут валом на минное поле, как козлы! Как заговоренные! Думаю, сейчас свернут, опомнятся! А они в реку! Что за черт, думаю! Неужто решили все утопиться?! Метров пятьсот по воде, кто по грудь, кто по что! Вышли на берег, с них течет, как с коров! Снова прут! Что за черт, думаю, почему не взрываются? Может, мины из бракованной серии? Потом трах – один! Трах – другой! Как пошли рваться! Как орехи! Никогда такого не видел!..

Начальник штаба, взволнованный, румяный, шевеля пышными холеными усами, бил кулаком, показывая, как колют орехи. Генерал слушал его, переспрашивая, желая знать все мелочи, все детали разгрома.

– Вот это по-нашему, по-суворовски, по-кутузовски! – потирал он руки. Помолодел, распрямил утомленные плечи, посветлел лицом. – Поздравляю с завершением операции «Волчья яма»! Грозный очищен от бандитов. Теперь работа саперам и комендантам… Пусть ОМОН догребает за нами остатки! А где начальник разведки? Где Пушков? Его замысел, его победа! Почему не доложили о его возвращении?

– Кто-то видел, вроде он шел к вертолету, – пояснил начальник штаба. – Полетел в Моздок. Сына его перевезли в моздокский морг. Вместе с сыном отправился.

– Жаль Анатолия Васильевича, – сокрушенно покачал головой генерал. – Единственный сын… Пусть берет отпуск и летит хоронить. Теперь ему нужно много сил душевных… Так, ну а дальше? Как их дальше мочили? – Он требовал продолжения рассказа, который его возбуждал, питал энергией утомленный дух.

– А потом их всех осветили! Люстры повесили, как в Колонном зале Дома Союзов! И пулеметами с флангов! Они бегут, а под ними земля взрывается! Тысячу наколотили, не меньше! Я под утро в ночной бинокль смотрел, весь берег шевелится, кто ползет без ног, кто корчится!

– Послать вертолет, пусть их «нурсами» успокоят! Из жалости! – хмыкнул генерал. – Или лодку послать с пулеметом! Пусть их добьет! «Лодка милосердия» называется!..

Оба засмеялись шутке, и начальник штаба разгладил свой пышный ус, завернув на его конце тонкий золотой завиток.

– Басаев жив, ушел? – спросил генерал. – После того, как сработает самоликвидация минного поля, сразу послать разведчиков для опознания Басаева… Ты его, часом, не разглядел в ночной бинокль?

– Кто же его разберет среди ночи. Я его и днем не узнаю… Разрешите анекдот про то, как распознать Басаева.

– Говори.

– Вот, значит, наш спецназ изловил латышскую снайпершу. Ну, мужики долго живут без женщин, раздели ее, приготовились. Глядят, а у нее на ляжках татуировка, выколоты два чеченца. «Кто такие?» – спрашивают. «Один, – говорит, – Масхадов, другой Басаев…» – «Где какой?» – «Сама не знаю…» Ну, стали гадать, не могут разобраться. Позвали из села муллу. «Давай, – говорят, – отец, покажи, где Масхадов, а где Басаев». Мулла смотрел на одного, на другого, говорит: «Не знаю, который из них, слева или справа. А в центре точно Хаттаб!»

Генерал первый захохотал, раскрывая румяные губы с белоснежными зубами. И оба захохотали, крутили головами, повторяя: «А в центре точно Хаттаб!..»

Генерал позвал порученца, и тот возник, как расторопный удалец из сказки:

– Принеси нам по рюмке. И чего-нибудь там закусить…

За брезентовым пологом словно заранее был приготовлен подносик, и на нем – раскупоренная бутылка коньяка, рюмки, нарезанная белая рыба.

– Ну, что хочу сказать! – Генерал поднял рюмку. – Выпьем за русскую Победу!