Шрифт:
– Вот так и у нас с тобой… Под старость… Холодный, ледяной автобус с молчаливым возницей повезет нас по пустынной дороге…
Они сошли у дома, смотрели, как удаляется пучок хрустальных лучей, уголек хвостового огня. Окна были темны, в задвижке торчала щепочка – тетя Поля не возвращалась из гостей. С мороза, с обжигающего студеного ветра они вошли в горячую, полную домашних запахов избу. Не зажигали огня. Он помогал ей стягивать телогрейку. С колотящимся сердцем целовал теплый шелковистый затылок. Пугаясь своих движений, ловил под свитером маленькие острые груди. Белую, с голубоватыми полыханьями прозрачных одежд, провел за шаткую перегородку, где у печки на огромной старомодной кровати лежал сенник.
«Люблю… – шептал он, сажая ее в шуршащую травяную глубину, – люблю…» – повторял, целуя ее плечи, ключицы, вздрагивающий живот. Закрыв глаза, летел в светящуюся бездну, в которой, приближаясь, налетала на него сыпучая огненная комета. Взорвалась, словно вспыхнули огромные люстры, высвечивая ослепительной вспышкой потаенные глубины мирозданья, в которых на секунду возникли и тут же забылись картины иных миров. Гасли, разлетались искрами по углам избы, оставляя в середине бархатную пустоту. Чуть искрились у образов с бумажной розой, у оконца с плакучим цветком, у печки с чугунками и мисками.
– Люблю, – сказала она. И не было сил ответить.
Ночью, обнимая ее, просыпаясь в радостном изумлении, видел, как легли на голубую печь лунные тени шиповника, как теплится малиновый лучик лампадки. Слышал, как дышит во сне тетя Поля, как неутомимо трещит за печкой сверчок.
И потом, много лет спустя, нашел на столе ее неоконченный дневник, где она описывала этот «день творения». И лисицу, и клеверный стог, и ведро, полное звезд, и одинокий вещий автобус. И в конце описания был сочиненный ею стих, начертанный круглым, трогательным, почти еще школьным почерком.
Мы с тобой не венчаны,Мы в избе бревенчатой.Наши гости званые –Шубы, шапки рваные.Наши люстры – звездами,Стеклами морозными.Мы с тобою встречные,Мы сверчки запечные.Полковник Пушков сидел у гаснущей коптилки в разоренном чеченском доме, под надзором неусыпных охранников. Вспоминал счастливое время, с которым навеки прощался.
Среди ночи зашелестел мотор, захрустела дорога, брызнул свет фар. В сарае появился маленький рыжебородый чеченец, радостный, возбужденный.
– Не замерзли, Виктор Федорович?.. Немного задержался…
– Мне нужно вернуться в расположение части. Могут хватиться, – сказал Пушков.
– Утром вернетесь. Кто ночью хватится?
– Почему не сейчас?
– Командующий велел вас доставить в штаб.
– Для чего? Разве вы не пустили разведгруппу?..
– Пустили.
– Она не прошла?
– Прошла нормально. Без единого выстрела. Маршрут отличный, Виктор Федорович.
– Тогда по договору вторая половина за вами.
– Мы договор не нарушаем. Кавказские люди слово держат. Вторая половина со мной…
Он сделал знак маячившим за его спиной охранникам, и те внесли в тусклый свет сарая, поставили на землю вторую спортивную сумку, почти неотличимую от первой, с тугими, раздувшимися боками. Пушков расстегнул молнию, сумка была набита пачками долларов, оклеенными крест-накрест банковскими бумажными лентами.
– Тогда мы квиты, – сказал Пушков, не став пересчитывать деньги. – Забираю и ухожу. Какие проблемы?
– Проблем нет, Виктор Федорович. Просто командующий хочет вас видеть.
– Поеду к нему с деньгами?
– Зачем? Здесь, у художника оставьте. Вернетесь и заберете. Мы не разбойники. Мы борцы за веру и родину. Ценим помощь друзей. К утру вернетесь.
Пушкова не удивило это требование. Войну не просчитать.
Выслушав вежливо-непреклонное требование рыжеватого чеченца, он понимал, что сопротивляться бессмысленно. Операция, текущая двумя отдельными руслами, выделяет из себя третье, еще неизвестное. К своему завершению она приблизится разветвленной дельтой, вливаясь в безбрежное море войны.
– Поехали, – сказал Пушков. – Зовите художника.
Появился Зия. При свете коптилки казался тонким, прозрачным, лишенным плоти. Шел, почти не касаясь земли, словно победил гравитацию.
– Дорогой Зия, положи эти сумки куда-нибудь в уголок. Утром я их заберу.
Художник кивнул, и Пушкову снова почудилось, что из углов сарая глянули на него кроткими лицами овцы, коровы, лошади и таинственный петух, наклонивший алый зубчатый гребень.
На джипе, стиснутый телами охранников, Пушков продвигался в глубь ночного города, пока еще занятого чеченцами. Чаще возникали посты. В лобовое стекло светили фонарики. В двери утыкались стволы автоматов. Попадались встречные, с приглушенными габаритами автомобили. Грузовик протянул пушку. Сумрачной, едва различимой колонной прошел боевой отряд. В кварталах ощущалось движение, перемещались люди и техника.