– Используют нас как зубило!.. Долбим и долбим в одном направлении!.. Только на нашем участке и идет война, на других кофе пьют!.. Ты бы, Пушков, спросил своего батюшку в штабе, что они нас так невзлюбили!.. Только мы и воюем!

Ротный оторвался от рации, по которой переговаривался с командирами танков, сверяя начало атаки и огневого удара. Его скуластое, с узкими глазами лицо, коричневое, как глина, обожженная на старинных азиатских кострах, выражало брюзгливое недовольство. Рота несла потери. Прибывшее ночью пополнение было необстреляно. Взводный, сменивший раненого командира, казался неврастеником и нытиком. Штурмовая группа, усиленная десантниками, была недостаточно сплочена и слажена. А ее все бросали и бросали вперед, в одном направлении, и она углублялась в кварталы, не имея надежных флангов. Все это мучило ротного. Он срывал свое раздражение на Пушкове, у которого в прошлом бою двое солдат попали в плен.

– Я тебя только об одном прошу, Пушков… Не попадайте всем взводом в плен. Хоть по частям, в два присеста… А то на ком буду зло срывать?.. – И он снова приник к рации, вгоняя позывные танков в ее рыхлые трески и шелесты.

Пушков снес обиду, посетовал лишь на то, что не следовало бы капитану корить его перед началом атаки, а следовало ободрить и напутствовать. С ободряющим командирским напутствием легче идти на огонь пулеметов. Посмотрел на своих солдат, присевших у кирпичной стены, освещенных зарей. На касках был отсвет зари. На стволах автоматов, на трубах гранатометов, на снайперских винтовках был тот же малиновый свет. И на скулах, переносицах, сжатых губах. Пробегут, продерутся, промчатся сквозь зимний короткий день, чтобы в сумерках, в чернеющей синеве, забыть навсегда об этой заре. Бинтовать ушибы и раны, чистить оружие, устало хлебать из котелков, забываться на обгорелых досках обморочным тяжелым сном.

В эти последние перед атакой минуты Пушков смотрел на солдат, охраняя их своим тревожным, похожим на нежность чувством. Ларчик сидел на корточках, ухватив руками гранатомет, и казался печальным. Косой докуривал сигарету, держа в грубых пальцах окурок. Еремин положил на колени снайперскую винтовку, не мигая смотрел на снег. Мазило приклеивал краешек изоляционной ленты, скреплявшей рожки автомата. Метро морщил губы, словно пытался выговорить неприятное, неудобное для произношения слово. Мочило оперся локтем на ручной пулемет, увешенный лентами, как веригами. И не было среди них Клыка, не было Звонаря – их машинально искал и не находил лейтенант, испытывая ноющую, неутихавшую боль.

– Сейчас «коробки» начнут долбить! – Ротный нервно смотрел на часы, на угол соседнего дома, за которым рокотали моторы. Ожидал, когда на скорости, крутя катки, вырвется танк. Наведет орудие, выпустит жидкое пламя и, дрогнув от грохота, снова исчезнет за домом.

Огонь будет длиться недолго, пока не вспыхнут пожары на этажах и у входа. И тогда атака, как бросок в ледяную воду. Бежать на красное дымное солнце, на едва различимые по всему фасаду бледные пулеметные вспышки. Увиливать, описывать восьмерки и петли, обманывая пули. Добежать до фонтана, упасть в мелкий снег, благодаря за спасение Бога. Оглядываться на бегущих солдат, моля, чтобы все добежали.

Пушков старался остановиться на какой-нибудь простой укрепляющей мысли. И это была мысль об отце. Отец в это мгновение тоже смотрит на восходящее солнце. Малиновый свет лежит на дверях железного кунга. Через малиновый свет и восходящее солнце они связаны с отцом.

Ротный кричал по рации. Рокот моторов усилился. Стена дома дрожала. Из-за угла вытягивало синюю гарь. Одолевая металлические звуки двигателя, отчетливо, сквозь невидимый, установленный вдалеке громкоговоритель раздался голос, дрожащий, слегка искаженный вибрацией:

– Товарищ лейтенант, это я, сержант Клычков!.. Я в плену у чеченцев!.. Не стреляйте из танков!.. Тут много наших!.. Звонарев и другие!.. Пожалуйста, не стреляйте из танков!.. – Голос Клыка был истошный, умоляющий. Несся сквозь огромную, дующую страданием трубу. – Это я, сержант Клычков!.. Пусть не стреляют из танков!.. Тут много пленных!..

Солдаты повернули голову, все в одну сторону. Малиновый свет лизнул стальные каски. Они слушали голос Клыка. В их расширенных глазах блестели одинаковые малиновые точки, как в ягодах черной смородины.

– Товарищ лейтенант, это я, Клык!.. Тут Звонарь, и вертолетчик, и прапорщик саперной роты!.. Пусть не стреляют из танков!..

Из-за дома, выталкивая гору дыма, вращая гусеницами, вывалил танк. Качая орудием, пошел на прямую наводку, выбрасывая из-под траков спрессованные брикеты снега. Пушков кинулся к ротному, дернул его за рукав, стал срывать наушники.

– Командир, отбой танкам!.. Там Клык и Звонарь!.. Не стрелять!.. Побьем их всех!..

Ротный сначала изумленно и зло защищался, вырывая наушники. Но когда тоже услышал призыв Клыка, воткнулся в рацию и, сжимая до тонких трещин монголоидные глаза, стал орать: – «Коробки», отставить огонь!.. Я – «Роза»!.. Отставить огонь!.. Отойти на исходные!.. Как слышишь меня, «Второй»?..

Танк услышал. Дернулся, колыхнув орудием. Недовольно замер, выбрасывая из кормы шматки дыма. Стал медленно разворачиваться, блестя на башне малиновым светом. Уползал за дом, оставляя на снегу черный ребристый след.

– Они ими, суки, как живым щитом прикрываются!.. – Ротный мучился, всасывая воздух сквозь кривые зубы. – Не можем стрелять по своим!..

– Товарищ капитан, доложите комбату, мы их возьмем без танков!.. Моим взводом возьмем!.. Прикройте меня пулеметами!..

Ротный работал на рации, переходил на волну батальона. А Пушков опустился на корточки перед сидящими у стенки солдатами. Втолковывал, объяснял: