— Ничего не ощущаю… пока, — выдавил я из себя. — Попить что-нибудь есть? Говорить не могу, все пересохло.

Мне принесли стакан теплой, пахнущей хлоркой воды. (Водоканал как работал по старинке, травил людей хлором, так и продолжает травить. И не желает поддаваться новым веяниям.) Я промыл глотку, и в голове стало немного яснее.

Посмотрел на пентаграмму — свечи потушили, Светку сняли. Возле пентаграммы лежало чье-то тело, накрытое скатертью со стола. Судя по босым ногам, торчащим из-под ткани, это был кто-то из чернокнижников. Меня интересовали две вещи: 1) жива ли Светка; 2) когда я смогу отсюда свалить и вдоволь поболеть на койке, у себя дома, в своей маленькой комнатке. Впрочем, напрашивался еще вопрос: кто меня туда доставит? Потому что каждое движение вызывало у меня тошноту и головную боль.

Я попытался встать, медленно, опираясь на стену. Коллеги после случившегося перетащили меня к стене и аккуратно положили вдоль нее. Хорошо хоть с головой не накрыли, как этого кадра.

Кстати, а сколько времени я пролежал? Чего это они его накрыли-то? А осмотр места преступления, а криминалист? И где остальные участники сатанинской оргии? Кстати, ни одной бабы среди них не было. Гомосеки, что ли? Может, и так. Сатанинские оргии предполагают полную распущенность на их мессах. Впрочем, с чего я решил, что это сатанинская оргия? Совсем не обязательно. Чернокнижники могут и не обращаться к Сатане. Куда они обращаются — вот вопрос. Никто не знает. Вот только обряды их поганые и обязательно требуют крови, вместе с жизнью донора.

— Семеныч, Светка жива?

— Пока — да, — неохотно ответил Федоренко, бродящий вокруг пентаграммы и внимательно рассматривающий ее линии. — В больницу увезли. На переливание крови. Ее почти всю сцедили. А перед этим изнасиловали — все, по очереди.

— А это кто валяется? — Я указал на тело под покровом.

— Главный их, черный маг. Когда ты накрыл телом амбразуру, то бишь артефакт, он решил поправить дело и собирался выпустить из тебя кровушки путем взрезания твоей худой шеи. Черным кинжалом. Мне пришлось стрелять на поражение. Времени на колдовство не было. Так что — полголовы урода как не бывало.

— Шеф всегда хорошо стрелял, — хохотнул Коля. — А в этот раз превзошел самого себя. Черепушку как консервным ножом вскрыл!

— Перестань! — поморщился Семеныч. — Мне пришлось. Он чуть голову Ваське не смахнул, жаль, конечно, допросить не удалось. И отписываться теперь неделю. Ну да ладно. Мы этих кадров покружим хорошенько, расскажут, что и как. Вася, тебе благодарность. Два дня, два раскрытия! Верти дырки под вторую звезду! Я не я буду, если не пойду к начальнику и не потребую досрочного представления к очередному званию. Заслужил!

— А я заслужил доставку домой? — вяло осведомился будущий лейтенант полиции, пошатываясь и держась за голову.

— Само собой! — бодро ответил Федоренко.

— Семеныч, а чего криминалиста нет? Осмотр, что, не делали?

— Хмм… все сделали, — вмешался Коля. — Ты тут три часа валялся, я уж хотел тебя на «Скорой» отправить, да Семеныч не дал — говорит, отлежится. Мол, завтра ему на новую службу идти, а из больницы так просто не выпустят. Не — не подумай чего — мы ощупали тебя — пульс нормальный, все в порядке. Опять же Бернгольц тебя посмотрел — все в норме. Так что не считай, что тебя бросили на произвол судьбы.

— Не считаю, — вяло запротестовал я, хотя именно так и считал.

В дороге все молчали, и лишь Семеныч время от времени встревоженно поглядывал на меня и все спрашивал вновь и вновь, нет ли у меня странных ощущений, нет ли каких-то проблем, чем меня совершенно достал. И без него было тошно.

Я поглядывал в зеркало заднего вида, видел там себя — с великолепным фиолетовым фингалом и думал: ну как, как я завтра прибуду к месту моей ссылки с такой рожей? Ответа на этот вопрос не было.

Машка, видимо, ждала дома, так как она выбежала, когда хвост автомобиля с моими коллегами потерялся за углом соседнего дома. Она бросилась мне на шею и, поцеловав в губы, с надеждой спросила:

— Ну что? Как? Нашел? Вытащил?

— Нашел, вытащил, — ответил я, тараща глаза от невыносимой боли в голове.

— И как она?

— В больнице. На переливании крови. Маш, мне идти надо. Я отвратительно себя чувствую.

— Мне зайти? Ну — я же обещала расплату натурой! — хитро прищурилась Машка.

— Нет. Вали-ка ты домой, — твердо решил я. — Мне сейчас только тебя не хватало для полного счастья. Голова у меня болит. Ни до чего мне.

— Это что, месть? — подозрительно осведомилась Машка. — У меня в четверг правда голова болела, чего теперь, ты вечно поминать будешь? И в пятницу болела, да. Давление менялось, дождь был — ты же помнишь. А как дождь, у меня всегда голова болит.

— Да какая месть?! — возмутился я. — Ты на мою рожу глянь! Видишь мои боевые раны? Так чего ерунду несешь! У меня голова так болит, что сейчас я выблюю. Хочешь — прямо на тебя? Хочешь?