Шрифт:
— Слава Богу, добрались, — скороговоркой пропела Степановна, и сомнения его рассеялись.
Он переступил с места на место и подошел к матери.
— Добрый вечер…
— Здравствуй, Рома, здравствуй, мальчик, — услышал он в ответ слабый, как бы далекий голос. С душевной боязнью взглянув ей в глаза, он весь напрягся, принимая шляпку и старенькую, старомодную накидку, и, оттягивая время, медлил у вешалки.
3.
В резной, черного дерева раме зеркала (местами поверхность стекла помутнела от времени) Роман видел себя с чуть запухшими от вчерашней, почти бессонной ночи глазами, в помятой, с расстегнутым воротом, модной рубашке. Мать тоже подошла к зеркалу, поправила прическу; она двигалась осторожно, бесшумно, как бы на ощупь, с одинаково приветливым и ровным выражением лица, и от нее исходила какая-то нервная энергия. Первые минуты Роман следил за ней не отрываясь и думал, что она готовится к какому-то тяжелому для себя разговору. Из состояния столбняка его вывел усталый, несколько раздраженный голос Одинцова:
— Роман, кто пришел?
— Степановна, — откликнулся Роман. — И мама пришла…
— Мама? Чья мама? — озадаченно переспросил Одинцов, вырастая в дверях гостиной; уже несколько успокоившись, с любопытством ожидая дальнейшего, Роман заметил, как дядя прислонился плечом к косяку. Замешательство у него длилось недолго, и в лице, как определил Роман, мелькнуло нечто демонически приподнятое и вместе с тем иронически покорное.
— А-а, милости просим, очень рад, — сказал он, приглашая проходить в гостиную, и все неуверенно проследовали мимо него, и только Степановна, как всегда, больше занятая собой и своими переживаниями, подошла к старому зеркалу и принялась перекалывать жиденький узел волос. Мать же Романа, Зоя Анатольевна, опустилась на диван, в самый уголок, как-то по-птичьи мелко тряхнула головой, и у нее при этом мелькнуло подобие улыбки.
— Тяжелый порог, — казалось, собрав последние силы, сказала она. — Если бы не Роман, не переступить… Ах, Вадим, Вадим…
— Может, немного выпьешь, Зоя? — предложил Одинцов и поставил на стол еще один бокал. — Вина или коньяку?
— А что вы так таинственно празднуете? — тревожно спросила Зоя Анатольевна. — Вдвоем?
— А вот, — с улыбкой кивнул Одинцов на племянника. — Решили отметить совершеннолетие… Жениться хочет…
— Опять твои штучки, Вадим, — недоверчиво сказала Зоя Анатольевна, встала, подошла к столу, ее расширившиеся глаза завороженно остановились на большой старой бутылке, и голос у нее сорвался. — Не кощунствуй, брат… Опять? Теперь единственный сын? Слышишь, нет! нет! нет!
Роман бросился было к матери, но его остановил взгляд Одинцова, тяжелый и упорный, дядя словно просил его взглядом молчать и ни во что не вмешиваться, и в это время Зоя Анатольевна, пошатнувшись, все еще продолжая повторять свое бесконечное и бессильное «нет», опустилась в кресло, и брат, глядевший на нее сейчас с жалостью и даже скрытой нежностью, быстро подал ей рюмку коньяку.
— Выпей, Зоя, выпей, — просил он, — одну рюмку можно. Сразу почувствуешь себя лучше. Не надо мучить друг друга, нам так немного осталось, а мы с тобой так много сделали…
— Боже, зачем же судьба послала мне такого братца? — сказала Зоя Анатольевна. — Да не хочу я с тобой пить…
— Выпей, выпей, за счастье Романа выпей, — вновь быстро сказал Одинцов. — Все остальное твои фантазии, ты просто напридумывала невесть что, тебя всегда так не хватало в этом доме…
— Ты, Вадим, страшный человек, ты всегда подавлял мою волю, — бессильно пожаловалась кому то Зоя Анатольевна, неожиданно быстро взяла рюмку и жадно выпила. — Ах, — сказала она с несчастным лицом. — Какая мерзость…
Одинцов с улыбкой одобрительно кивнул, а Роман едва не рассмеялся, — слова матери совсем не соответствовали ее уже подсыхающей фигуре в изящном глухом темном платье с желтоватым старинным кружевом.
— Бог меня накажет, — трагически покачала красивой головой Зоя Анатольевна. — Ведь я поклялась никогда не переступать этот порог…
— Ты, Зоя, всегда обладала драматическим даром. Может быть, в тебе погибла великая трагическая актриса, — опять нашел в себе силы улыбнуться Одинцов. — Бог наградит тебя за твое мужество, да и ты должна гордиться собой и высоко нести голову — ты родила настоящего мужчину, солдата своей земли… В своей судьбе никто не волен в нашем роду, и ты, сестренка, отлично это знаешь. Надо же, пришла спасать сына… От кого? Племянника от родного дяди? Он мне дорог, дороже сына, но что я могу поделать? Так надо. Не слушай ты, ради Бога, Полину Степановну, ей все кажется, что без ее забот мир рухнет…
— Я могу вообще не досаждать никому своими заботами, — ни секунды не раздумывая, отпарировала Степановна, возникая в дверях. — Могу и вообще покинуть этот затхлый склеп, я — свободный человек.
— Правильно, — с готовностью поддержал Роман, и обстановка несколько разрядилась, все, в том числе и Степановна, рассмеялись — они все слишком хорошо знали друг друга.
— Вот вам и вся истина, — проворчал Одинцов, вновь чувствуя подступавшую, как легкое подташнивание, волну неустойчивости; это случалось с ним не часто, может быть, несколько раз за всю жизнь. — Все мало… Ну, писала бы свои стихи, читала детективы, рассказывала небылицы, так нет, надо еще лезть и в дела, в которых абсолютно ничего не смыслишь!
— Пойду-ка я лучше заварю вам свежий чай, — проворчала Степановна и величественно удалилась, подрагивая подбородком; Роман, переглянувшись с Одинцовым, хотел было выйти следом, но Зоя Анатольевна попросила его остаться; чувствуя, что начинает подпадать под привычную магию мягкого и доброжелательного голоса брата и бессознательно противясь этому, она вновь испугалась.
— Наберись терпения, Роман, — попросила она, стараясь, при виде потиравшего руки сына с невозмутимо застывшим, вежливым лицом, придать своему голосу твердость и решительность; она еще раз почувствовала, что сын совершенно чужой ей человек, и подумала, что этого уже ничем не выправить, — он был слишком похож на отца, и особенно в верхней части лица: такой же лоб, брови, глаза…