– Что скажешь, Павел Николаевич? – спросил Шаланда каким-то осевшим голосом.

– Если такая погода простоит еще неделю – деревья зазеленеют, травка покажется.

Пафнутьев повернулся, окинул взглядом кабинет, где только что разыгрались кошмарные события, и присел там же, у окна, поджав под себя ноги, как бы опасаясь выпачкаться о густую оськинскую кровь.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Ты знаешь, Шаланда, что есть жизнь человеческая?

– Ну?

– Жизнь человеческая – это яркий, благоуханный цветок на солнечном, весеннем лугу... Пришел козел и съел.

– Ну? – не понял Шаланда.

– Убрать бы надо, – проговорил Пафнутьев. – В кровище тут все у тебя... Ступить негде.

Шаланда мгновенно обиделся, налился краснотой, но сдержался, промолчал. Через некоторое время, видимо, дошло до него, что не издевается Пафнутьев, не насмехается над его бестолковостью, а дело предлагает, единственное, что сейчас действительно необходимо сделать.

Подняв трубку, Шаланда набрал короткий номер внутренней связи и, дождавшись, когда кто-то откликнется на том конце провода, коротко бросил:

– Зайди.

Через минуту вошел дежурный и остановился в дверях, стараясь не опускать взгляда, чтобы не видеть залитого кровью пола.

– У нас там есть кто-нибудь в клетке? – спросил Шаланда.

– Сидят двое...

– Бомжи?

– Не похоже... При галстуках.

– Это хорошо, – мрачно кивнул Шаланда. – Аккуратные, значит.

– Да, чистоту любят. Жаловались, что в камере не очень чисто. Грозились прокурору жалобу накатать. Блефуют, говноеды вонючие. Нет у них оснований для жалоб и нареканий.

– Дадим, – сказал Шаланда, не отрывая взгляда от собственного пальца, который продолжал выписывать на поверхности настольного стекла заковыристые узоры, отражающие сложный, непредсказуемый внутренний мир начальника милиции.

– Простите?

– Основания, говорю, надо бы им дать... Чтоб было что прокурору написать! – вдруг рявкнул Шаланда, подняв голову. – Живут, понимаешь, у нас, пользуются нашим гостеприимством, кров у них над головой, скамейка под жопой... Пусть поучаствуют в наших хлопотах. Дай им по швабре и приведи сюда. Убрать надо! Павел Николаевич вот тоже жалуется – грязно, говорит, тут у вас, кроваво, говорит.

– Вы имеете в виду... – побледнев, дежурный замолчал.

– Кровь положено смывать!

– Это... Один из них доцент, второй вчера диссертацию защитил... Вот и расслабились ребята.. Может, не надо их, а? Неприятности могут быть... Нарекания опять же...

Шаланда некоторое время молча смотрел на дежурного, перевел взгляд на сидевшего в углу Пафнутьева, потом, обхватив голову руками, начал раскачиваться из стороны в сторону, производя какие-то странные звуки – не то плакал, не то смеялся, не то завывал по-звериному, тоскливо и безнадежно, как может завывать одинокий волк в ночной заснеженной степи.

– Неприятности, говоришь? – Шаланда оторвал руки от лица и посмотрел мокрыми глазами на дежурного. – Нарекания? А это, по-твоему, что? – он указал коротким пальцем, покрытым редкой жесткой растительностью, на кровавую лужу, растекшуюся по полу. – Что это?

– Кровь, – неуверенно произнес дежурный. – Вроде как кровь... Во всяком случае, похоже.

– Значит, так, – Шаланда выпрямился в кресле и сложил по-школьному руки на столе. – Давай сюда своих доцентов-шмоцентов вместе с их галстуками, запонками и прочими знаками отличия! Со всем, что у них есть. И каждому по швабре. Они надолго запомнят эту свою защиту диссертации, долго она им икаться будет! Ха! – Шаланда горько расхохотался своей шутке. – Паша, скажи, я прав?

– Ты всегда прав.

– Да? – Шаланда остановил на Пафнутьеве долгий подозрительный взгляд, но, видимо, решил на этот раз не обижаться. – Пошли, Паша, в другой кабинет, пока тут ученые люди займутся устранением следов преступления.

– Часто у тебя такое случается? – невинно спросил Пафнутьев, когда они вышли в коридор.

– Каждый день, – не задумываясь, ответил Шаланда. – А в некоторые дни и по нескольку раз! – Шаланда опять громко расхохотался на все отделение милиции. Это было настолько неожиданно, что из распахивающихся дверей начали выглядывать озадаченные лица паспортисток, секретарей, учетчиков. Пафнутьев понял – у Шаланды начиналась истерика.

В конце коридора им встретились два странных существа. Робко прижимаясь к стенам, они шли, держа в руках швабры, причем держали их как-то кособоко, было ясно, что до этого дня никогда в жизни швабрами они не пользовались и вряд ли подозревали, что есть в мире такие вещи. Оба действительно оказались при галстуках, зеленовато-бледные их лица и неуверенные движения говорили о бурно проведенном вечере. Один был с рыжевато-седой бородкой, щеки второго покрывала клочковатая щетина. Увидев Шаланду и сразу угадав в нем начальство, оба задержанных остановились, почтительно отступили в сторону, прижавшись спинами к стене и взяв швабры, как новобранцы впервые берут в руки винтовки – прижав стволами к груди.