— Леди и джентльмены, присяжные заседатели, — начал он, — я хочу выразить вам личную признательность за то, что дали возможность моему клиенту Джордану Стэнхоупу начать этот процесс.

Тони сделал паузу и посмотрел на Джордана, который сидел настолько неподвижно, что напоминал манекен. По невозмутимому выражению его лица невозможно было понять, что он думает и думает ли вообще. На Джордане был безукоризненный темный костюм с белоснежным платком в нагрудном кармане. Его ухоженные руки спокойно лежали на столе.

Тони, повернувшись лицом к залу, продолжал с выражением неизбывной печали на лице:

— Мистер Стэнхоуп после безвременной и неожиданной кончины своей верной спутницы жизни пребывал в столь глубокой скорби, что практически утратил способность работать. Эта трагедия не должна была случиться, и не случилась бы, если бы находящийся перед вами доктор Крэг Бауман не проявил вопиющую халатность.

Крэг непроизвольно напрягся, но Рэндольф надавил на его предплечье и прошептал:

— Держите себя в руках!

— Как он смеет это утверждать? — прошептал в ответ Крэг. — Разве суд существует не для того, чтобы установить истину?

— Да, для этого. Но он имеет право на заявление. Должен признать, что в его словах присутствует элемент диффамации [1] . Но таков, увы, стиль мистера Фазано.

— Прежде чем вы услышите аргументы в пользу произнесенного мной обвинения, — сказал Тони, указывая на Крэга, — я, добрые люди, должен вам кое в чем признаться. Я не обучался в Гарварде, как мой достойный оппонент и коллега. Я простой городской парень из Норт-Энда и иногда говорю не шибко складно.

Водопроводчик громко заржал, а «костюмы из полистирола» заулыбались, хотя за минуту до этого о чем-то переругивались.

— Но я все же попытаюсь говорить. И если вы слегка волнуетесь, оказавшись здесь, то я волнуюсь не меньше.

Это неожиданное признание вызвало улыбку у бывшей учительницы и у домашних хозяек.

— Я, добрые люди, буду с вами совершенно откровенен, как был откровенен и со своим клиентом, — продолжал Тони. — По делам, связанным с врачебной халатностью, я не имею большой практики. А если быть совершенно честным, то это мое первое дело.

Теперь улыбнулся мускулистый пожарный. Искренность Тони ему явно пришлась по душе.

— Поэтому вы вправе задать вопрос: с какой стати этот итальяшка взялся за незнакомое ему дело? Я вам отвечу. Я сделал это для того, чтобы защитить вас, себя и своих детишек от типов, подобных доктору Бауману.

На лицах присяжных появилось выражение легкого недоумения, когда Рэндольф поднялся во весь рост, демонстрируя свою патрицианскую стать.

— Я протестую, ваша честь, — сказал он. — Советник позволяет себе выступать с диффамацией.

Судья Дейвидсон, бросив на Тони удивленный и даже несколько раздраженный взгляд, произнес:

— Ваши заявления выходят за допустимые в суде рамки. Да, суд — место для словесного состязания, но в любом состязании должны соблюдаться признанные обычаи и юридические нормы. В первую очередь это относится к тем делам, которые веду я. Я выразился достаточно ясно?

Тони молитвенно воздел обе мускулистые руки над головой.

— Абсолютно ясно, ваша честь. Я приношу суду свои глубочайшие извинения. Дело в том, что иногда мои чувства берут верх над разумом, и вы все явились свидетелями одного из этих редких случаев.

— Ваша честь… — опять запротестовал Рэндольф, но судья не дал ему закончить, решительным жестом приказав сесть на место и кивком разрешив Тони возобновить речь.

— Все это превращается в цирк, — прошептал адвокат, опустившись на стул. — Тони Фазано, бесспорно, клоун. Но клоун чертовски талантливый.

Крэг посмотрел на Рэндольфа. Впервые ледяной апломб адвоката дал трещину. И больше всего встревожило его то, что в замечании Рэндольфа явно присутствовало восхищение.

Бросив короткий взгляд на лежащие перед ним справочные карточки, Тони вернулся к своему вступительному заявлению.

— Вы вправе задать вопрос, почему дела, подобные этому, не решаются образованными судьями и с какой стати они нарушают привычный ход вашей жизни. Я вам отвечу почему. Да потому, что у вас, — Тони обвел пальцем всех присяжных, — больше здравого смысла, чем у судей. Со всем уважением к вам, ваша честь, я должен сказать, что ваш мозг забит до отказа разными законами, в то время как эти люди, — он снова указал на присяжных, — способны видеть факты. Если я когда-нибудь попаду в беду, то хочу предстать перед судом присяжных. Почему? Да потому, друзья, что вы, обладая здравым смыслом и врожденной интуицией, можете увидеть сквозь весь юридический туман, что есть истина и что есть ложь.