Покончив с веревкой, он пошел в лес, долго бродил там, разыскивая подходящую корягу и не торопясь с этим. Найдя в завале вывороченный пень, Тюльпин приволок его к лиственнице и установил как раз под веревкой — с вызывающей белизной светилась она на фоне темных стволов. Взобравшись на пень, с трудом сохраняя равновесие, Тюльпин начал завязывать петлю...

— Что ты делаешь? — услышал он голос Ларисы.

И облегчение, и страшная усталость навалились на него, удержаться на пне ему удалось, только ухватившись за конец веревки. После этого он смог оглянуться.

— А, это ты, — проговорил Тюльпин как мог равнодушнее. — Решила вернуться?

— Я вспомнила... Автобус придет только вечером... Весь день впереди.

— И вся жизнь впереди, — хмыкнул Тюльпин.

— Что ты все-таки делаешь?

— Петлю.

— Зачем? Отвечай, у тебя ведь спрашиваю!

— Надо.

— Вовка! Что ты задумал?!

— Хочу продукты привязать повыше... не тащить же их обратно. Вдруг мы еще когда-нибудь придем на это место... В новом составе. А? Чего не бывает... — Тюльпин обернулся и увидел, что мертвенно-бледная Лариса медленно опускается в траву. — А ты что подумала?

— Да нет, ничего... Я сейчас... Голова что-то закружилась...

— А я уж решил, что ты передумала, что захотела повременить, — бормотал Тюльпин, затягивая очередной узел. — Я уж подумал было, — он еще раз перебросил веревку через ветку, — подумал было, что ты того... Соскучилась. — Он хохотнул, и Лариса содрогнулась от неожиданности — это был не его смех. Каким-то пошловатым он ей показался, чужим. Перед ней был совсем другой человек, не тот, с которым она приехала сюда, который нервно вздрагивал при каждом ее слове, а его болезненная напряженность передавалась и ей. Теперь же, наблюдая за его хозяйственной возней, она и в себе ощутила наступившую пустоту, словно ничего ужасного не произошло, и все колебания, сомнения, которые мучили ее последние месяцы, оказывается, и гроша ломаного не стоили.

— Жена найдет себе другого, — пропел Тюльпин вполголоса, — а мать сыночка никогда... Жена найдет себе дру-у-угого, а мать...

— Тебе помочь? — спросила Лариса, чтобы оборвать пение.

— Помоги, — охотно ответил он. — Неси рюкзак, там еще что-то осталось... Хотя если мы останемся здесь до вечера, то и привязывать нечего... А?

— Может быть.

— У тебя как с аппетитом? — поинтересовался Тюльпин. И этот его вопрос прозвучал спокойно и равнодушно. Ничего в нем не было, кроме предложения поесть.

Лариса поняла, что он отшатнулся от нее. И тот человек, который носится в лодке по реке, окажись здесь, был бы ему куда ближе. С Тюльпиным они уже чужие. И как между чужими людьми, между ними еще могло быть все, что угодно, кто знает, может быть, вместе они проведут не только остаток дня, но и остаток жизни, но ничто уже не будет трогать их слишком уж, до саднящей боли в груди.

И Тюльпин прислушивался к себе. И чувствовал — отпустило. Что-то в нем перегорело. «Отчего бы?» — подумал он. И долго не мог поймать мысль, принесшую ему облегчение. Но неожиданно она пришла сама, четкая и ясная. «Если она, зная, в каком я состоянии, в каком я идиотском, больном и беспомощном состоянии, все-таки решила уйти, и не к кому-то, кто ждет ее и весь исстрадался, а просто уйти, поскольку скучно стало... Тот ли она человек, за которого я принимал ее...»

— Скажи, а ты... — Лариса замялась, подыскивая слова. — Ты с самого начала... ну, когда возился с этой веревкой... с самого начала хотел привязать именно продукты?

— Конечно, — хмыкнул Тюльпин и по-новому, как она никогда не видела, передернул плечами. — А что же еще?

Не ответив, Лариса отошла к реке. Тюльпин понимающе посмотрел ей вслед — за последний час у него появился какой-то понимающий, оценивающий прищур в глазах. Что делать, подпорченный ум всегда проницательнее и жестче судит о людских поступках. А дошло до Тюльпина то, что Ларисе было бы куда приятнее, если бы речь шла не только о консервах, а то и вовсе не о консервах. Но Тюльпин и самому себе не мог бы сейчас сказать наверняка, чего больше было в его затее — искреннего отчаяния или практичной предусмотрительности. «По-разному могло получиться, — подумал он с шалой улыбкой. — По-разному...»