— Ну, раскудахталась! Перестань, не время. Весны подожди.

— Боюсь, Шани.

— Довольно!

— Всю жизнь была покорной женой. И теперь не ослушаюсь. А надо было бы не покориться. Чует мое сердце…

— Озера Балатон не вычерпаешь пивной кружкой. Иди, Катица.

— Иду, Шани, скажи что-нибудь на прощание.

Шандор бачи хмурится, покусывает кончики своих прокуренных усов, отмалчивается.

— Скажи, Шани!

— Скажи, апа! — просит Жужанна.

Притихли каратели, с интересом наблюдают за Хорватами.

Наблюдает и радист Михай. Трудно ему. Больно. Он хочет как следует попрощаться с Каталин и не может. Не имеет права даже взглядом выразить ей сочувствие.

Шандор развернул простыню, посмотрел на портрет погибшего сына и хриплым басом, повелительно, словно отдавая команду, проговорил:

— Баркарола!.. Гвадаррама!..

Каталин вытерла слезы краем платка, вскинула голову, прижала к груди потрет Мартона и ушла из «Колизея», где прожила лучшие годы своей трудной, большой жизни.

Вот такой и осталась в памяти и и сердце Жужанны ее мать. Оглядываясь на октябрь 1956 года, она только такой и видела ее: темный платок на голове, шаль на плечах, к груди прижат портрет погибшего Мартона.

Утром, после роскошного, несолдатского завтрака в казармах, парадный кортеж кардинала Миндсенти устремился на юг, в Будапешт. Во главе кавалькады гудела, грозно покачивая длинным орудийным стволом, мощная самоходка. По ее следу шли бронетранспортер и грузовик, полные «национал-гвардейцев», с пулеметами и автоматами. За ними, сияя нитролаком и хромированными частями, тянулись две «Победы». Замыкали кавалькаду два серо-зеленых броневика.

Миндсенти, патер Вечери и Вальтер Бранд сидели в первой «Победе». Майор Антал Палинкаш-Паллавичи и его штабисты — во второй.

В пути, когда уже проехали город Вац, майор получил радиограмму. «Революционный совет» Уйпешта, пригорода столицы, сообщал, что сочтет за великую честь для себя и для венгров-католиков, которых он представляет, принять в качестве почетного гостя Уйпешта страдальца кардинала и организовать его церемониальное возвращение в столищу.

Антал Палинкаш обогнал машину, в которой находился Миндсенти, дал сигнал шоферу Миклошу Паппу остановиться. «Победа» затормозила. Майор подошел к машине, почтительно протянул радиодепешу кардиналу, попросил прочитать и еще раз убедиться, как любят венгры своего примаса, как счастливы его освобождением.

Кардинал вопросительно покосился на советника. Патер Вечери взял депешу. Он сразу, в одно мгновение пробежал ее глазами, а затем, делая вид, что читает, размышлял, как должен ответить майору его высокий друг.

— Важная новость? — спросил кардинал.

— Суета мирская. В Уйпеште для вашего преосвященства приготовлена церемониальная встреча.

С этими словами патер вручил подопечному послание. Тот даже не захотел его прочитать. Вернул Палинкашу-Паллавичи, сурово сомкнул пастырские уста, привыкшие произносить только богоугодные слова, покачал головой и ничего не сказал.

Патер расшифровал майору ответ кардинала:

— Не церемониями интересуется сейчас преосвященство. Его душа нуждается в покое, в тишине, в беседах с богом.

Поехали дальше. Разговор о самом сокровенном между святыми отцами продолжался.

Кардинал глянул в окно на работающих в поле крестьян, пожевал бледными морщинистыми губами, вздохнул.

— Странно!

— Что именно, ваше преосвященство?

— Сеют и пашут мужики как ни в чем не бывало. Им некогда участвовать в революции.

— Увы, они достойны большего осуждения. Мужики боятся, как бы революция не лишила их земли, полученной в дар от прежнего режима. Было бы чрезвычайно полезно в первом же пастырском послании успокоить крестьян.

— Чем?

— Обещанием статус-кво. Ничего, мол, не изменится. Земля останется в ваших руках.

— Но это против моих убеждений.

— И против моих, ваше преосвященство! И против убеждений святого престола и его испытанных друзей. Однако не все же наши мысли становятся публичным достоянием.

— Земля должна принадлежать законным ее владельцам. Частная собственность испокон веков освещена богом. Только она способна держать людей в твердых границах святой веры. Бог навсегда определил каждому человеку свое место: одним — работать в поле, другим — на заводе, третьим — на государственной вышке. Все в мире было разумно, пока не появились коммунисты.

Патер Вечери учтиво выслушал кардинала и твердо возразил:

— Ваше преосвященство, я уважаю вашу точку зрения, но… извините, я вынужден решительно вас предупредить, и уже не от собственного имени: вы не должны сейчас выступать в защиту частной собственности. Таково мнение святейшего престола.