— Чему я должен верить, профессор, — вашему оптимизму или приказу полиции? — Рожа и теперь улыбался, но уже лукаво.

— Это чудовищная ошибка. Если наше правительство этого не осознает, оно перестанет быть народным правительством. Есть еще время. Надеюсь, что Герэ не окончательно потерял голову.

— Разве он вернулся из-за границы?

— Сегодня утром.

— Вот как! Значит, с корабля на бал. Господин профессор, не откажите — стакан воды. Если же найдете чашку кофе…

— Кофе? Я, право…

— Найдется, найдется, господин корреспондент! Дьюла, распорядись! — Киш почти вытолкал своего друга на кухню и вернулся к шахматной доске, у которой стоял корреспондент.

— Сэрвус!

— Сэрвус, — откликнулся Карой Рожа. — Как некстати это возвращение Герэ! Но это ничего не изменит. Машина на полном ходу. Самочувствие?

— Боевое. Ждем сигнала. Мои люди пойдут куда угодно, хоть в пекло.

— Зачем так далеко ходить? У вас же есть плановая цель, более близкая и реальная, чем пекло, — Дом радио. Штурмуйте по своему усмотрению. Овладеть вещательной студией и немедленно объявить на весь мир: Будапешт в руках восставших. Вот текст первой радиопередачи. Спрячьте!

— Овладеем, только бы вы не запоздали.

— Все будет вовремя. Настроение профессора?

— Чувствует себя двигателем событий, ни о чем не подозревает.

— Это мне не нравится, Ласло. Вы несправедливы к профессору, соратнику Надя. Если бы не Имре Надь и его окружение, нам бы никогда не найти дороги ни к сердцам студентов, ни к интеллигенции. Благословляйте, мой друг, национальных коммунистов, уважайте, цените, а не презирайте, как завербованных платных агентов. Национальный коммунизм — наш серьезный, полноправный, долговременный союзник. Только с его помощью мы можем нанести сокрушительный удар по интернациональному коммунизму. В этой связи должен сказать, что мы рассчитываем на большее, чем беспорядки в Будапеште. Мы ждем настоящей революции.

— Извините, но до сих пор я действовал…

— Успокойтесь. Я не осуждаю вашу работу. Вчера были одни указания, а сегодня… с сегодняшнего дня рядовой агент Мальчик закончил свое существование. Теперь мы рассматриваем вас как одного из вожаков революции, политического друга Америки.

Услышав шаги профессора, Карой Рожа посмотрел на шахматную доску.

— Положение вашего противника совершенно безнадежно: через три хода его ждет неотразимый мат.

Дьюла вошел с чашкой кофе на подносе. Поставил ее перед американцем. Тот поблагодарил.

— Слыхал, профессор? — спросил Киш. — Сдаешься?

— Нет, я намерен драться до последнего дыхания.

Пока венгры заканчивали партию, Рожа подошел к окну и, прихлебывая кофе, смотрел на Буду, высветленную ярким, теплым, совсем весенним солнцем. И Дунай был не осенним — тихий, чистый, голубой. Странно выглядели в блеске жаркого солнца деревья с покрытой ржавчиной листвой.

— Красавец город! — Карой Рожа вернулся к шахматистам. — Нет равных в мире. Лучше есть, а таких не сыщешь. Между прочим, отсюда хорошо обозреваются набережные Дуная, мост, парламент. Если бы я был командующим войсками осажденного города, я бы расположил командный пункт именно здесь.

— Вы воевали, господин корреспондент? — спросил Киш.

— Приходилось. А почему вы спросили?

— Умеете выбирать командные пункты. Здесь в дни войны, зимой тысяча девятьсот сорок четвертого года, был командный пункт.

Дьюла уже не принимал участия в разговоре. Он нервно барабанил пальцами по доске, откровенно поглядывая на часы. Корреспондент заметил раздраженное нетерпение хозяина и поставил пустую чашку на стол.

— Я вас задержал. Извините. Спасибо за внимание. Честь имею кланяться. Если вам захочется поставить меня в известность о каком-нибудь чрезвычайном событии, я живу на острове Маргит, в Гранд-отеле. До свидания.

Уходя, он столкнулся в дверях с Арпадом. Несколько секунд они молча стояли на площадке, оба настороженные. Они явно не понравились друг другу.

Впоследствии Арпад не раз вспоминал эту случайную встречу.

Дьюла встретил Арпада откровенно враждебно. Ничего не забыл, не простил. Руки его сжались в кулаки.

— Вы?.. Да как вы смеете?!

— Не бойтесь. Теперь я не к вам. Жужа дома?

— Убирайся вон, авошка!

— Профессор, мне тоже не сладко видеть вас, однако же я не бесчинствую.

Дьюла схватил стул, поднял его над головой, пошел на Арпада.

— У-у-у!

Киш остановил друга, отобрал у него стул.

— Не твое это дело — марать руки о такое существо. Еще час, еще день, еще неделя — и этого субъекта выбросят на свалку мусорщики истории.

— И этими мусорщиками, разумеется, будете вы.

На шум в «Колизее» вошла Каталин и стала невольной свидетельницей продолжающегося разговора. Ей стало страшно от того, что услышала.

— Да, мы! — закричал Дьюла. — С превеликим удовольствием поменяю перо поэта на железную метлу.