Новость, принесенная женой, не испугала, не обидела Шандора. Старая новость. Он покачал головой, потрогал свои пушистые усы, улыбнулся.

— Эх ты, малограмотная мама! Я это объявление прочитал давно, месяца два назад.

— Обрадовались! А я бы на вашем месте… — Дьюла с силой швырнул в огонь камина буковое полешко. Искры брызнули ему в лицо, обожгли.

Отец засмеялся.

— Я же тебе сказал, профессор: захочешь обругать сестру или мать — язык потеряешь.

— А я все-таки выскажусь! Будь я родителем, я бы в три шеи выгнал этого… Арпада. А Жужанну…

— На цепь бы ее приковал, да? — усмехнулась мать. — Эх ты, холостяк! Сам не женишься и других под венец не пускаешь.

— Я предупредил, мама! А дальше…

— Дальше мы без твоего вмешательства обойдемся. Пойдем, Шани, благословим вертихвостку. — Она взяла мужа под руку.

— Правильно, вертихвостка! — согласился Шандор. — Благословим да за уши отдерем. Ишь, какая скрытная и своевольная!

Шандор обнял жену, и они пошли в комнату дочери.

Оставшись один, Дьюла принес из кабинета самые заветные пачки бумаг и писем и бросил их одну за другой в огонь.

Разбухает в очаге, скрывая жар, гора пепла. Черный пух вылетает из камина, носится по «Колизею», падает на подоконники, на стол, липнет к стеклам, оседает на плечи Дьюлы. Сжигает Дьюла Хорват свой вчерашний день, его следы, собственноручно засвидетельствованные на бумаге, и сам себя утешает: «Вот какой я поджигатель. Но ничего, ничего! Ничто не забудется. Все буду помнить».

Звонок в передней оторвал его от камина.

«Вот, в самый раз явились агенты АВХ!»

Дьюла вытер о штаны руки, испачканные пеплом, как можно выше вздернул голову и пошел к двери.

Опять не они!

Вошел друг Дьюлы, радиотехник из ремонтных мастерских Дома радио Ласло Киш. Он был такой же аккуратно маленький, как и его фамилия: короткие руки, короткие ноги, крошечный носик на плоском, блюдцеобразном лице. Одет Киш просто, до того просто, что с первого взгляда и не заметишь — во что. На нем не то полуспортивный пиджак, не то лыжная куртка, бесцветные брюки, из-под которых не видно обуви. Есть у него еще одна примета: передвигаясь, издает какой-то странный костяной скрежет, будто не живой человек идет, а скелет.

Дьюла обрадовался приходу друга.

— А, Лици! Сэрвус! Ты, конечно, прямо оттуда, с кладбища?

— Разве я похож на мертвеца? — засмеялся Киш.

— Ты не был у мавзолея Кошута? Не участвовал в торжественных похоронах Райка?

— Нет. И не собирался.

— Почему?

— Профессор, будьте любезны, объясните мне, чем похож я, экзаменуемый студент, на собаку? Отвечаю. Глаза умные, а сказать ничего не может. Вот так и я. А ты почему не там, не на кладбище?

— Видишь, вывихнул руку. Опасно толкаться в толпе.

— А я душу вывихнул, для меня толпа еще опаснее. И похороны эти тоже… Кулаки сжимаются. Язык хочет трехэтажное политическое здание построить. Капут! Были простофили, да вывелись. После долгих размышлений в донском котле и в Сибири, в лагере для военнопленных, я навсегда распрощался с политикой. Интересуюсь только работой, радиотехникой, футболом и тотализатором. Кстати, на какие команды ты поставил в эту неделю? Надеюсь, не изменил бразильцам?

— Пошел к черту со своим футболом! Судьба Венгрии на волоске, а он… Не понимаю, почему я дружу с таким животным?

Ласло опять рассмеялся.

— Подняв даже в справедливом гневе руку на своего ближнего, сначала почеши у себя за ухом, подтяни штаны, выругайся мысленно и улыбнись вслух. Вот так!

— Философия домашних шавок, лижущих своим хозяевам руки.

— Нет, профессор, это философия людей, на шкуре которых начертано: смирись, гордая тварь! Великие мудрецы еще несколько веков назад изрекли: «Для того чтобы человек научился говорить, ему потребовалось два года жизни. А для того чтобы он научился молчать, ему не хватило и семидесяти лет». Резюме: много рычишь, Дьюла, это не принесет тебе дивидендов.

Шандор вышел из комнаты дочери с двумя чемоданами. Отнес их в прихожую. Проходя через «Колизей», обратно к Жужанне, бросил в сторону сына:

— Профессор тоже не научился молчать. Все рычит. Но только из-под глухой подворотни.

Киш проводил старого Хорвата глазами, перевел беспокойно-вопрошающий взгляд на друга.

— Как прикажешь понимать этот ребус?

— Диспут тут у нас был.

— На тему?

— Культ личности и долг коммуниста.

— Гм!.. Многозначительно, но туманно.