Шрифт:
— Завтра же зачитку сотворю, — пообещал себе Андрей, поднимаясь в седло. — И на рябину, и на можжевельник. И амулеты при окнах и дверях заложу.
В Запорожской деревне оказалось шумновато. Весть о том, что в семье господина вот-вот появится пополнение, разбежалась к вечеру во все края княжества, и от каждой деревни явилось по одному, по два, а то и по десятку любопытствующих: чем все кончится, благополучно ли, с кем хозяина поздравлять? Фрол, собрав пяток парней, гостей от княжеского двора отгонял, дабы не смущали шумом роженицу и не путались у девок и повитух под ногами.
— Ну что тут? — спешившись, бросил поводья дядьке Зверев.
— Нечто они скажут? — пожал плечами Пахом. — Бегают, суетятся. Полотна чистого, нового истребовали, беленого. Мох болотный, что у нас в припасах был, весь, почитай, извели.
— Как извели? — нервно дернулся Андрей. — Там что, кровотечение?
— Нет, княже, забрали токмо, — положил ему руку на плечо Пахом. Видимо, побоялся, что воспитанник кинется в дом. — Не тревожься. Оно же вернее, коли мхом все выстилать. Болотницы с лихоманкой не дружат. Коли мох на ране, то ни трясучки, ни Антонова огня [1] бояться не надобно. Дитятко слабый ведь совсем появляется. Так спокойнее. Ты молебен-то заказал, княже?
1
Антонов огонь — гангрена, от которой, по преданиям, чудесным образом исцелял недужных святой Антоний.
— Зарок попу дал: коли благополучно все выйдет, колокол стопудовый для церкви закажу. Молится.
— Не попу, — укоризненно поправил холоп, — батюшке.
— Ты его видел, дядька? — хмыкнул Зверев. — Молоко на усах не обсохло. Какой же он батюшка?
— Не в нем сила, княже, сила в слове Божием, в благодати, что через него на нас исходит. Да и старше он тебя, мыслю, лет на десять.
— И сколько сечь он прошел, Пахом? Сколько ляхов на рогатину взял, сколько крестоносцев зарубил? Мне, может, и девятнадцать всего, да годы мои один за десять идут. Потому как цену ошибкам своим знаю.
— А он слово Божие усердно зубрил, княже, пока ты бердышом по степям размахивал. Да еще он при соборе Воскресенском на Валааме пять лет служил. Посему его молитва десяти твоим равна. И коли Бог тебе сына пошлет, Макковея, в том немалая его доля будет.
— Погоди. — От услышанного имени Зверева аж передернуло. — Какой Макковей? Почему? Я про имя пока ничего не говорил.
— Так ведь день сегодня какой? Серпеня пятый над десятком. Святого Макковея день. Стало быть, и имя мальчика по святому его покровителю наречется. Удачный ныне день, княже, от дурного глаза спокойный. Три дня тому Силуян отмечался. А в Силуяна, известное дело, ведьмы все от жажды маяться начинают и молоко пьют. Иные до смерти опиваются, а иные, опившись, на многие дни обмирают. Посему люду крещеному ныне вольготно, и дитям сглаза бояться ни к чему…
— Какой Макковей? — продолжал думать о своем Зверев. — Нечто иного имени в святках нет?
— Знамо, имеются, — кивнул Пахом. — Помнится, Пантелеймона день тоже сегодня значится, и Пафнутия.
— Понял, — недовольно фыркнул Андрей. — Ладно, договоримся как-нибудь… с батюшкой…
В очередной раз скрипнула на смазанных салом подпятниках дверь избы, но теперь вместо потных девок на двор спустилась, вытирая ладони краем верхней юбки, незнакомая краснощекая баба с молодым взглядом и седыми косами, вывалившимися на плечи из-под серого платка с красными нитяными кисточками по краям. Она обвела всех присутствующих оценивающим взглядом, остановила его на Андрее, подошла ближе и низко поклонилась, чиркнув пальцами по земле:
— С новорожденным тебя, папочка, с сыном. Вылитый ты.
— Сын родился! — неуверенно выдохнул Андрей и уже во весь голос, в крик повторил: — Сын у меня, люди, сын на свет явился! Сын! Фрол, пива всем немедля, меда хмельного, вина давай! Сегодня каждый сытым и пьяным быть должен! Кто завтра на работу выйдет — за врага считать стану. Гулять всем с зари и до упаду! Что завтра на праздник съедено и выпито будет, втрое с оброка прощаю. Нет, Фрол, вчетверо!
Деревенские и приезжие из других поселков радостно завопили, выкрикивая здравицы и князю, и его наследнику, дядька же толкнул в бок и громко шепнул воспитаннику на ухо:
— Бабке… Пятиалтынный бабке сунь, положено… — и сунул Андрею в руку серебряную монету.
Князю искать кошель, рыться в нем было некогда, а потому он передал повитухе пятиалтынный холопа:
— Держи, красавица, заслужила.
— Ай, и спасибо тебе, красный молодец, удалой удалец! Хорошо ты дело свое начал, так бы нам и каженный год с тобой встречаться… — Она приподнялась на носки и, немало не смущаясь высоким званием папочки, торжественно расцеловала его в обе щеки: — Теперича к ненаглядной своей беги, пока не заснула с усталости. Поди, невтерпеж.
Андрей взял ее за плечи, решительно отодвинул в сторону, быстрым шагом поднялся по ступеням, миновал сени, ворвался в светелку, посреди которой утонула в перине его княгиня, присел на край постели, взял бледную, как молоко, Полину за руку:
— Ну ты как?
Юная мама молча улыбнулась, скосила глаза в сторону. Андрей глянул туда же и увидел среди тряпок крохотное, старчески сморщенное, безволосое личико с коричневыми пятнами на лбу. Существо больше походило на воздушный шарик, из которого выпустили воздух, но никак не на человека, и никаких родительских эмоций не вызывало. Зверев кашлянул, неуверенно переспросил: