Архиепископ во время сражения стоял на холме, в окружении фанатично преданных тамплиеров, и высоко вздымал руку, в которой держал священную реликвию, дабы видело ее все воинство Христово. Архиепископ и его свита надеялись, что вид Животворящего Креста вдохновит и сплотит мучимые жаждой, утратившие боевой дух войска. Но летучий отряд мусульманской конницы галопом подскакал к холму, окружил его отважных защитников и отрезал их от основных сил христианской армии.

Ги в бессильном ужасе наблюдал, как мусульманские лучники меткими выстрелами прокладывают себе путь сквозь последнюю линию обороны. Когда храбрые тамплиеры пали под неистощимым ливнем стрел, один из безбожников прорвался через узкую брешь в кольце обороняющихся и погнал коня прямо на перепуганного архиепископа. С пронзительным победным воплем, который был слышен, казалось, по всей долине, воин в чалме нанес удар такой силы, что его ятаган разлетелся на куски, врезавшись в кирасу архиепископа. Вспыхнул сноп искр, зазвенела сталь — и лезвие ятагана рассыпалось на сотни смертоносных игл, которые жалили служителя церкви даже через его латы. Старик повалился на спину, обливаясь кровью, хлынувшей из глубоких ран. Воин ислама, сидя в седле, нагнулся, вырвал из рук умирающего архиепископа священную реликвию и поднял над головой, чтобы все видели.

Крест Господень попал в руки безбожников. Война закончена. Воинство Христово побеждено.

Ги молча стоял под палящим солнцем, постепенно осознавая неотвратимость происшедшего. Да и что он мог сказать? Этот день уже давно должен был наступить. В войне с язычниками франки вели себя крайне недальновидно. Девяносто лет назад его предки ворвались в Иерусалим и устроили такую резню, какую этот город не видывал со времен разрушения Храма Соломона Титом и его центурионами. Даже Папа Римский, продажный деспот, открестился от случаев людоедства и иных леденящих кровь злодеяний, которые учинили так называемые воины Христовы над невинными жителями Палестины. Соотечественники Ги правили этой землей при помощи кнута, попирая все законы Божеские и человеческие. Франки полагали, что смогут удержать свою власть над Святой землей, используя самые нечестивые средства. Они обманывали себя, будучи уверенными, что их грехи против мусульман и евреев будут искуплены святой кровью Христовой.

В молодости, обуреваемый гордыней, Ги считал, что он и его народ непобедимы, ибо они воюют на стороне Господа. Но долгие годы жестокой войны погасили этот пламень. Он не мог сказать наверняка, что именно перевернуло в конечном счете его душу: крик ли какой-то старухи, умолявшей о пощаде, ужас ли в глазах ребенка при блеске франкского клинка. Жалобные крики множества людей не давали ему спать по ночам. Ги знал, что похожие на реальность кошмары, снедавшие его, посылает ему сам Господь, дабы вкусил он от адских мук, какие вполне заслужил, как и все христианские рыцари. Он с болью осознал: те, кто его окружает, уже давно перестали служить Христу и теперь поклоняются лишь собственной славе. Эта же война стала последним богохульством, переполнившим чашу терпения. Крестоносцы извратили саму идею христианской любви, и Господь не мог простить им этого. Пробил час расплаты, и Ги принял это как должное.

Рыцари Рено были разбиты. Ясно, как день. Армия мусульман перестроилась, выдержав оборону, и теперь начала наступать. Он видел, что равнина кишит полчищами пехотинцев в чалмах, словно вырвавшимися на волю легионами Гога и Магога. [16] Тамплиерам, оставшимся защищать лагерь, будет не под силу сдержать лавину разъяренных воинов, которая обрушится сейчас на лагерь подобно песчаной буре. Не обращая внимания на струсивших придворных, из кожи вон лезших, лишь бы успеть спастись бегством, он вернулся в королевский шатер. Ги мрачно улыбнулся. Куда бегут эти люди? От гнева Божьего не убежишь. Фараон и его колесницы уже получили горький урок в Чермном море. [17] Ну да, ведь франки в большинстве своем были неграмотны, они никогда не читали Библию, за которую, как они сами уверяли, сражаются.

Атака армии мусульман была быстрой и беспощадной. Уцелевшие рыцари-тамплиеры стояли насмерть, обороняя подступы к лагерю крестоносцев, принимая на себя град стрел и копий, пока не пали все до одного под саблями воинов Саладина. Султан скакал во главе своей конницы, не сводя глаз с королевского шатра, над которым на горячем ветру пустыни трепетали, словно сердце невинной девы, темно-красные штандарты. Он подскакал к палатке и спрыгнул с коня. Солдаты-мусульмане, добивавшие в жестоком рукопашном бою последних франков, образовали живой, одетый в сталь коридор, по которому их благородный вождь мог пройти без опасности для себя. Два вражеских стража, последние защитники короля, попытались было воспрепятствовать султану, но он быстро убил их, легко и умело вонзив меч каждому прямо в сердце, словно они были надоедливыми мухами, отвлекающими его от дела всей жизни.

Саладин без охраны вошел в опустевший шатер. Его воины знали: им не место там, где идет спор между царями. Султан беспрепятственно миновал затянутую простыми тканями переднюю. Еще недавно похожий на гудящий пчелиный улей, где толпились интриганы-придворные и хвастливые полководцы, теперь штаб крестоносцев напоминал заброшенную гробницу. Опустевший, покинутый, он был окутан той гнетущей тишиной, какая наступает в конце любой эпохи в истории человечества. Султану эта тишина была хорошо знакома. Она, словно саван, покрывала каждый дворец, куда он ступал завоевателем, от Дамаска до халифата Фатимидов [18] в Каире. Саладин словно олицетворял ту пустоту молчания, которая заглушала последний вздох умирающей цивилизации и предшествовала первому крику нарождающейся новой эпохи.

Султан вошел в личный кабинет короля, затянутый дорогим пурпурным шелком и пропитанный ароматами мирры и розовой воды, — разительный контраст удушающему зловонию крови и пота, окутавшему мир снаружи. В противоположном углу комнаты, склонившись над шахматной доской и разглядывая фигуры, в одиночестве сидел Ги. Саладин не стал мешать ему. Наконец король оторвался от доски и пристально взглянул на своего заклятого врага. Потом поднялся, сохраняя остатки королевского величия.

— Я — король Ги, властелин Иерусалима и вассал наместника Христа на земле, — представился король на безупречном арабском языке. Так мог говорить только человек, который всю жизнь прожил бок о бок с мусульманами.

Саладин низко поклонился ему. А затем заговорил с королем по-французски, на языке, который он тоже выучил за годы войны, пришедшей ныне к своему завершению. Голос его был зычным, но в то же время мелодичным, в нем слышались отголоски неумолимого рока.

— Я — Салах-ад-дин ибн Айюб, султан Египта и Сирии, наместник халифа Багдадского. Я искренне сожалею, что встреча двух царственных особ произошла при подобных обстоятельствах.

Ги взглянул на победоносного врага и улыбнулся. Затем потянулся к шахматной доске и уложил золотую фигуру короля.