— Ступай, принеси мне зажженную лампаду.

— Слушаю, господин…

Женщина убежала, а Ираклий вернул нож на крышку сундучка, поднял янтарь, обернул его сперва своими волосами, потом — плотно, не оставляя щелей — волосами служанки. К тому времени, как он закончил свою странную работу, рабыня вернулась с огнем, пляшущим па длинном носике масляной лампы. Монах жестом отпустил Елену, извлек из сундучка тонкую, в половину мизинца, коричневую свечу, зажег ее, согрел над пламенем основание, прилепил к столу. Потом потушил лампу и вытянул ладонь над слабым огоньком свечи:

— Хапи тмет аидхари локас Уру, матхи калимаа, атту-атту нуб то псу танхеан!

Пламя заплясало, приобрело чистый голубой оттенок. Тогда монах двумя пальцами взял обмотанный янтарь, внес его в огонь. Затрещали, превращаясь в пепел, волосы, послышался нарастающий свист.

— Бэшти калимаа тхери-аа! — торжественно выкрикнул Ираклий и разжал пальцы.

Камень взметнулся почти до потолка и упал на пол. Послышался мелодичный звон — словно кусочек метала обронили в тонкий стеклянный бокал. Монах задул свечу, наклонился к янтарю, разворошил пальцем недогоревшие ошметки волос. Среди них обнаружились небольшие кусочки расколовшегося камня. Маг один за другим переложил их себе на ладонь:

— Пять. Хотелось бы больше, но для начала хватит и этого… — И он громко приказал: — Елена, одевайся! Ты пойдешь со мной в город.

Раб, конечно, не человек, а всего лишь говорящая вещь, но Ираклий, как истинный христианин, не мог допустить, чтобы даже рабыня нарушала правила приличия, а потому терпеливо дождался, пока она снова уберет волосы, оденется в скромное коричневое платье и повяжет платок. Затем они вышли со двора, и монах не медля повел женщину к перекрестку у северных ворот, на котором возвышался идол Велеса:

— Как мне хотелось это сделать, — разжал он кулак и выдал один из янтарных осколков Елене. — Положи его к ногам истукана.

Рабыня исполнила приказ, и Ираклий быстрым шагом повел ее дальше, на вечевую площадь. Ворота детинца охранялись отрядом из восьми норманнов, а потому подходить к ним монах не рискнул. Зато вечевой колокол висел на перекладине над деревянным эшафотом, и со следующим кусочком янтаря женщина поспешила к нему. Третий осколок монах сам забросил на крышу сарая, вплотную примыкающего к улице:

— Дикари сами придумают, за что наказан этот хозяин.

По тому же принципу четвертый кусочек был опущен в пыль под стеной двухэтажного дома с резными ставнями, слюдяными окнами и рогами на перекладине ворот. Последний янтарный обломок лег на крышу ближнего к святилищу амбара, что стоял воротами к реке.

— За мной иди, не отставай, — оглянулся на рабыню монах, направляясь в сторону далекого леса.

Возле берега вся земля была поделена на огороженные плетнями участки, на которых зеленела на грядках ботва, подрастал хлеб, качались бутоны подсолнухов. А кое-где — лежали груды угля, поленьев, стучали молоты кузнецов.

К счастью, в языческой Руси леса пока еще хватало — незадолго до заката, часа через три ходьбы, Ираклий с рабыней вошли в шелестящий листвой тополиный лес. Стройные деревья тянулись к небу, плотно смыкаясь ветвями, а потому внизу царили такие сумерки, словно здесь уже наступала ночь. Священник свернул с дороги, углубляясь в совсем уж густую чащобу, однако очень скоро обнаружил прогалинку в пару шагов шириной и около десяти в длину.

— Этого хватит, — решил он. — Елена, ищи сухие ветки и хворост, неси сюда.

Женщина, послушно кивнув, отправилась обратно в лес и стала описывать вокруг узкой поляны круги, время от времени возвращаясь и сваливая в кучу валежник. Когда груда выросла ему до пояса, монах поднял руку:

— Достаточно!

Он выбрал одну из веточек, извлек из-за пазухи зеленый стеклянный флакончик, выдернул пробку, макнул деревяшку туда и тут же заткнул склянку. Выпачканную светло-серой мазью, едко пахнущую ветку сунул наугад под самый низ кучи. Спрятал флакон, вместо него вытянул украшенный серебряной вязью ножичек.

— Иди сюда, — поманил он рабыню. — Давай голову.

Та сняла платок и преклонила колени. Монах срезал прядь у нее, у себя, скрутил их вместе. Сорвал с низкой тополиной ветки зеленый листок, положил прядь на него, опустил на землю.

— Руку!

Женщина вытянула левую руку вперед и отвернула голову. Ираклий слегка рассек кожу, дождался, пока на лист стечет несколько капель, потом резанул себя — по внешней стороне руки, покрытой множеством шрамов.

Тем временем из-под груды веток появился огонек, начал разрастаться, потрескивать, выбираться наружу огненными языками. Рабыня попятилась, прижалась спиной к теплому тополиному стволу.