Затем он, сфокусировав взгляд на маячившей вдалеке пристани, решил бежать к ней, еще увеличив скорость, и через несколько минут мышцы его ног горели. Он хотел достичь предела своих физических возможностей, при этом глаза его продолжали бегать по сторонам: сам того не замечая, он сканировал людей на пляже в поисках своего темноволосого незнакомца.

Добежав до пристани, Доусон, однако, не остановился, но продолжил бег в том же темпе до самой гостиницы. Впервые за долгие годы к концу пробежки он чувствовал себя хуже, чем в ее начале. Он согнулся, не в силах отдышаться. В ответах на свои вопросы он не продвинулся ни на йоту и не мог не ощущать кардинальных перемен, произошедших в нем с момента приезда в город. Все кругом теперь казалось иным, и причиной тому были не темноволосый незнакомец или Тед и не кончина Така. Все изменилось из-за Аманды. Воспоминание, живущее в его памяти, вдруг стало реальностью, вибрирующей, живой версией прошлого, которое никогда не отпускало Доусона. Юная Аманда снилась ему не раз. Интересно, подумал он, какой она будет в его снах теперь? Чем она станет для него? Этого он не знал. Но в одном он не сомневался: когда Аманда с ним, ему ничего больше от жизни не нужно. Мало кому доводится пережить такое.

Жизнь на пляже наконец стихла. Люди после раннего моциона возвращались к своим машинам, в то время как отдыхающие еще не расстелили свои полотенца. Ритмично, наводя дремоту, о берег плескались волны. Доусон, прищурившись, смотрел на море. Размышления о будущем приводили его в отчаяние. Нельзя было сбросить со счетов тот факт, что у Аманды муж и дети. Некогда пережитое расставание с ней навсегда оставило в его сердце глубокую рану, и мысль о том, что придется снова пережить все это, внезапно стала Доусону невыносима. Ветер набирал силу, шепча на ухо, что время, отпущенное ему с Амандой на сей раз, истекает. Доусон направился в холл гостиницы. Осознание печальной реальности лишало его сил. Как жаль, что ничего нельзя изменить.

Пропорционально выпитому кофе в Аманде росла готовность для разговора с матерью. Они расположились на задней веранде, выходящей в сад. Мать в безупречной позе сидела в белом плетеном кресле, одетая так, словно ждала в гости самого губернатора, и разбирала события прошедшего вечера. Ей, по-видимому, доставляло удовольствие разоблачать бесконечные заговоры и скрытую критику в тоне и словах подруг за ужином и игрой в бридж.

Из-за долгой игры в карты вечер вопреки ожиданиям Аманды, надеявшейся на то, что он продлится час, ну максимум два, затянулся до половины одиннадцатого. И даже тогда, судя по всему, расходиться по домам никому не хотелось. К тому времени Аманда уже зевала и не могла припомнить, о чем говорила мать. Разговор, кажется, ничем не отличался от их обычных разговоров, которые, впрочем, можно услышать в любом маленьком городке.

Разговор, начавшийся с обсуждения соседей, перешел на внуков, потом на ведущих занятия по изучению Библии, на рост цен на ростбиф и на то, как правильно вешать занавески, и все это приправлялось щепоткой безобидных сплетен. Словом, разговор был как всегда, однако мать, хлебом не корми, любила все поднимать до уровня государственной важности, хоть это и было нелепо. Она придиралась ко всему и все умела драматизировать. Аманда радовалась, что мать начала свои бесконечные жалобы лишь после того, как она допила первую чашку кофе.

Сосредоточиться на чем-либо Аманде было тем более трудно, что ее мысли постоянно крутились вокруг Доусона. Она все пыталась убедить себя, что контролирует ситуацию, но почему тогда она снова и снова вспоминает его густые волосы над воротником, его тело, их такие естественные объятия в первые минуты встречи? Правда, имея уже достаточный опыт семейной жизни, она вполне отдавала себе отчет, что подобные вещи на самом деле оказываются гораздо менее важны, чем просто дружба и доверие, порожденные общими интересами. Несколько дней, проведенных вместе, после более чем двадцатилетней разлуки — срок слишком маленький, чтобы можно было надеяться на зарождение подобной связи.

Настоящими друзья становятся, лишь выдержав испытание временем. Женщины, думала Аманда, имеют склонность видеть в мужчинах то, что им хочется, по крайней мере поначалу, и теперь она спрашивала себя, а не совершает ли и она ту же ошибку. Так она размышляла над этими вопросами, которые не имели ответов, в то время как мать все зудела и зудела, не умолкая ни на минуту…

— Ты меня слушаешь? — прервала она поток мыслей Аманды. Аманда опустила чашку.

— Ну конечно, слушаю.

— Я вот говорю, что тебе нужно вспомнить бридж.

— Я давно не играла.

— Советую тебе вступить в клуб или открыть свой, — сказала она. — Или ты не слышала меня?

— Прости. У меня сегодня голова забита всякой всячиной.

— Понимаю. Все думаешь о церемонии?

Аманда проигнорировала саркастическое замечание: спорить и пререкаться не хотелось. А именно этого, она знала, добивалась мать. Она накручивала себя все утро, муссируя про себя существующие только в ее воображении стычки прошлого вечера в качестве оправдания неотвратимого нападения.

— Я же тебе говорила: Так пожелал, чтобы его прах развеяли, — пояснила она, не повышая голоса. — Его жена, Клара, тоже была кремирована. Возможно, он видел в этом способ снова соединиться с ней.

Но мать как будто не слышала ее.

— И что можно надеть по такому случаю? При этом, наверное… можно сильно испачкаться.

Аманда, отвернувшись, уставилась на реку.

— Не знаю, мама. Я об этом не думала.

Лицо матери застыло, сделав ее похожей на манекен.

— А что дети? Как они?