Рыжий кудрявый витязь лет двадцати пяти раскрыл скромную холщовую сумку, свисающую с плеча, и протянул воеводе несколько свитков. Дмитрий Шуйский сдвинул их на край стола, освобождая место для блюда с пряженцами, потом принялся по очереди разворачивать:

— Та-ак… По левому берегу Оскола… Боярину Григорию Батову…

Он поднял глаза на гостей. Григорий поднялся, поклонился. Несколько секунд воевода всматривался в его лицо — голубые глаза, темно-каштановые прямые волосы, острый подбородок, проглядывающий сквозь редкую бороду, — потом спросил:

— Старший, что ли?

— Старший с отцом на старом поместье остался, Дмитрий Федорович, — поправил его гость. — Я второй буду.

— Хорошо, — кивнул боярин Шуйский и взялся за второй свиток. — Земли корочаевские… Деревни Снегиревка и Рыжница, и между ними… Сергею Батову.

Поднялся и поклонился, пригладив густую и окладистую не по возрасту бороду, боярин в бахтерце, удивительно схожий с братом.

— Добрые места получил, — кивнул воевода и спохватился: — Вы угощайтесь, гости дорогие, на меня не глядите. Обедали мы недавно. На снедь сию ныне и смотреть не могу.

Потом развернул третью грамоту:

— Земли корочаевские, по правому берегу Донеца… Боярину Варламу Батову…

Поднявшийся Варлам выглядел словно чужаком среди прочих Батовых: рыжий, курчавый, лопоухий, с бесцветными глазами, заметно выше ростом, но более узкоплечий.

— А это жена моя, боярыня Юлия, — указал он на остроносую девушку, оказавшуюся единственной всадницей в обозе. Голову боярыни не по обычаю вместо убруса укрывал немецкий бархатный берет с одиноким разноцветным пером. Женщина, правда, предпочла бы ходить и вовсе простоволосой — но в теперешней Руси это считалось немалым позором. Юбок бывшая спортсменка также не переносила, поэтому носила шаровары из тонкой шерсти, уходящие в низкие яловые сапожки. Естественно, и над шароварами укрывал стройное тело не привычный вышитый русский сарафан, а черный шелк еще неизвестной в этом мире блузки, сшитый дворовыми девками Евдокима Батова частью с помощью боярыни, частью — как сами умели. Поэтому ворот блузки застегивался сбоку, как на косоворотке, и рукава были не вшитые, а выкроенные вместе со спинкой и передом. Зато на груди алела умело вышитая роза.

— Татарка, что ли? — удивился воевода.

— Сам ты татарин! — моментально вскинулась женщина. — Да я тебя раз в пять русее!

— Да не хотел я тебя обидеть, помилуй Бог, — отмахнулся обеими руками Дмитрий Федорович. — Да и чем? У меня половина друзей на татарках женаты! Кто себе знатного рода сосватал, кто в походе в полон взял. Да еще казаки, что ни год — турецких и татарских ясырок на продажу приводят. Многие поначалу для хозяйства да баловства покупают, а потом, глядишь, и прикипают.

— Я, что, похожа на рабыню? — поднялась во весь свой рост Юля.

— Боже упаси, — опять отмахнулся боярин Шуйский. — Но больно платье на тебе странное. Я из всего наряда только шаровары татарские ранее видывал.

— Берет немецкий, кофта китайская, штаны татарские, сапожки датские, начинка русская, — чуть не продекламировала Юля.

— Доходчиво рассказываешь, боярыня, — миролюбиво улыбнулся воевода. — К нам тут намедни, опять же, китайские купцы забредали. Тюк шелка за золото оставили. Правда, белый он, не такой, как у тебя.

— Так покрасить можно, — сбилась на хозяйственный совет Юля, и как-то само собой получилось, что ссора угасла. Настроения ругаться больше не было. — Ягодным соком или чернильными орешками, — добавила она, опускаясь обратно на скамью, взяла с блюда румяный пряженец и вонзила в жареный пирог свои крепкие зубы.

Остальные Батовы никакой обиды от предположения Дмитрия Шуйского не ощутили — они прекрасно знали, что русские рода испокон веков роднились с татарскими, и велось это еще с той незапамятной поры, когда в степях кочевали половцы и хазары.

— Земли корочаевские от реки Ерычки с деревнями Кочегури и Малахове… Анатолию Батову…

Едва не подавившись пирогом, поднялся витязь в колонтаре и зерцалах, больше похожий на старших братьев Григория и Сергея. Поклонился.

— И… — развернул воевода последнюю грамоту.

— От речки Ерычки с деревней Головешка… Боярину Николаю Батову.

Самый младший из братьев, всего шестнадцати годов, был закован в куяк и зерцала, борода у него еще не росла — но, судя по бесцветным глазам и рыжим кудрям, лет через десять он должен был стать точной копией брата Варлама.

— Да, — сложил грамоты обратно на край стола воевода, кивнул гостям, чтобы забирали. — Даже не знаю, что и сказать. Поместья вам государем даны обширные. Получи вы такие под Рязанью, враз с родовитыми князьями на одну ногу бы поднялись. А здесь… Даже и не знаю, за доблесть, али в наказание такую награду получили. Небось, отличились недавно, бояре?

— Да по весне в Дерптское епископство прогулялись, — признал боярин Варлам. — Вернулись с добычей…

— Епископство? — удивился воевода. — Это где?