Когда мы вошли в дом, Давид спросил меня, говорю ли я по-шведски. Я кивнула, и он перешел на шведский.

— Тут должно быть безопасно. Я проверяю квартиру каждый день и пока еще не находил подслушивающих устройств. Однако, думаю, говорить по-шведски не так рискованно, как по-английски. Его понимает гораздо меньше людей. Не слышал, чтобы кто-нибудь в этом поселке говорил по-шведски, а в Роккастраде слышал шведскую речь всего раз и быстро перешел на другую сторону улицы. В Сан-Антимо мне встретилась группа туристов из Сконе, южной провинции Швеции, но это были безобидные пенсионеры.

— Ты же знаешь, что нет безобидных компаний. Группа пенсионеров — отличное прикрытие для врага. Но почему ты боишься шведов? Подозреваешь, что именно они идут по твоему следу? Почему?

Давид подошел ближе. За все это время он еще ни разу не притронулся ко мне, а я к нему. В Киле, едва попав в каюту яхты, мы уже были в объятиях друг друга. А сейчас между нами чувствовалась некая стена — прозрачная, но тем не менее непреодолимая.

— Я не знаю, кто мне угрожает, поэтому не могу ничего тебе ответить. Возможно, за этим стоит кто-то из наследничков Васильева, разозленный тем, что радиоактивный изотоп стронций-девяносто угодил в чужие руки. Возможно, Иван Гезолиан, который передал это вещество Васильеву. Может, они ищут изотоп, а вовсе не меня.

Давид не рассказывал мне о судьбе изотопа. Когда в начале прошлой зимы я услышала, что мой друг остался в живых, ничто иное меня не волновало. Лишь после возвращения из Испании я заметила, что Давид многое от меня скрыл. С тех пор прошел год, а обстоятельства так и не прояснились.

— Ты просто должна доверять мне. Давай не будем портить эти короткие мгновения, когда мы вместе. Здесь я временно в безопасности, ты тоже.

Давид притянул меня к себе, и я позволила это, вновь забыв здравый смысл и осторожность. Мне вдруг стало все равно. Усы и борода щекотали, жесткие черные волосы казались на ощупь чужими, но его объятия были такими же, как и прежде, поцелуи знакомо требовательными, хотелось прижаться к его теплому похудевшему телу и никуда не уходить.

Шли беззаботные дни первой половины апреля. Фруктовые деревья стояли в цвету, все вокруг зеленело. Временами солнце припекало так, что можно было прогуливаться в футболках. А на вершине Монте-Амиаты еще лежал снег, позволяя покататься на лыжах.

Мы ездили из одной маленькой деревушки в другую, гуляли по холмам, целовались в пустующих церквях и изумлялись современным скульптурам в парках. Я была счастлива, но меня не покидало ощущение, что все это происходит не наяву: словно я угодила в срежиссированный Давидом фильм, о сюжете которого с точностью могла сказать лишь одно — в любой момент возможны любые неожиданности.

В комнате Давида было два запертых ящичка, ключи от которых мне нигде не удавалось найти, хотя я усердно искала их в те редкие моменты, когда оставалась одна. Давид наверняка знал, что я так поступаю, и старался проводить со мной как можно больше времени.

Я прожила в Монтемасси уже пару недель, и вот однажды Давиду позвонили. Мы ужинали, Давид приготовил на первое только что собранные артишоки, и в наших тарелках лежали темно-фиолетовые листья.

— Pronto! [3] — по-итальянски произнес он в трубку, затем перешел на английский. — Да, это Даниэль Ланотте. Кто говорит?

Он поднялся из-за стола и прошел из кухни в гостиную. Я слышала, что он снова спрашивает, кто говорит. Затем разговор явно прервался.

— Черт! — на чистом финском языке сказал Давид.

В его глазах промелькнуло странное выражение: мне показалось, я уловила проблеск страха. Когда телефон зазвонил снова, Давид спросил по-английски:

— Что за шутки? Кто это?

Я поднялась из-за стола и выбросила недоеденный артишок в помойку. Основное блюдо, ризотто с лимоном, побулькивало на плите. Я помешала его, не зная, чем еще себя занять. Давид не мог выйти поговорить на улицу, но явно хотел находиться как можно дальше от меня. Слышно было, как он зашел в спальню и закрыл за собой толстую деревянную дверь. Звуки речи сразу же стали тише.

Черт, подумала и я. Но ведь Давид был моим любовником, а не клиентом, чью безопасность я обеспечивала. Я могла бы настоять на своем присутствии при телефонном разговоре клиента, хотя по опыту знала, что это не всегда удается. Попробовала ризотто, которое было горьковато-сливочным, добавила из мельницы белого перца. По-итальянски мельница для перца называется «tappomachina» — помню, в магазине это меня позабавило, потому что по-фински это означает «орудие убийства».

Давид говорил не долго.

— Кто это был? — спросила я, когда он вернулся на кухню.

— Мой прежний босс из Европола. Ничего особенного, просто еженедельный контрольный звонок, чтобы убедиться, что я по-прежнему в безопасности.

— Почему же ты чертыхнулся?

— Потому что он прервал наш ужин, cara. [4]

Давид улыбнулся, но только губами. В глазах снова появилось непонятное выражение, и он избегал моего взгляда. Давид снял ризотто с плиты и стал натирать в него пекорино. Его сильные руки уверенно управлялись с теркой.