Одним вечером, - я жила тогда одна вот в этой самой горенке, где меня замыкают теперь, чтоб дитя криком не докучало людям, - вечером сижу я, слышу - крадется кто-то, двери осторожно отворяет… крадется он: Глянула я и не обрадовалась, и не опечалилась, только мне будто скучнее стало. Исхудал он и измучился. Много говорил тогда, много плакал и ласкал, дитей радовался… «Я, - говорит, - сегодня ведь целый день у вас в сарае прятался, мучился, так видеть тебя желалось…» Я все слышу, все знаю, жаль мне его, только он мне лишний человек совсем.

А он с того вечера опять ходит. Как дитя он любил! Часто я, бывало, гляжу на них обоих, часто. Мальчик очень схож с ним уродился: такие же глаза ласковые и облик весь в его.

Все мне жалче да жалче его, сердцем всем жалко стало. Бывало, я думаю-думаю, - ум за разум заходит. И что это сталось меж нами? Он ли виною, я ли причиною? Станет он, бывало, о своем отце покойнике рассказывать, станет горевать да жаловаться, - и мне отец покойный примстится: [1] суров и тяжел, глаза у него ледяные, а грудь каменная, а голос повелительный. Сед он как лунь и страшен; и гнет он, и клонит детскую головку бессильную все ниже да ниже. А его я все себе дитею представляла, словно он дитя мое, и что рубят тому детищу руку правую. Такая тоска меня брала всегда, а все слушать я любила про его отца покойного: покойник все предо мною застелет тенью своей, и мне жалче станет он, милее…

Захворал мой мальчик и помер… Что это за жизнь-то наша, господи! Уж и годится ли тосковать так по умершим, как я тосковала? Какая жизнь человеческая? Все-то неладно так, все-то неясно так!.

Он с горя, с печали сам заболел. Пошла я к нему. Рад был он мне, как уж рад! «Пропал бы один, - говорит, - не знал, как мне быть, что мне делать!»

А как в дверь застучали, он задрожал весь: «Кто это? Откуда? Что делать!»

А то за мною пришли: барыня прислала. Пришли и берут меня от него, ведут, а он провожает да плачет.

Привели меня, и в другой раз косу отрезали. Теперь за мной велено всем присматривать; а если не время, то меня замыкать приказано. И вот уж три недели я со двора не выходила.Его с той поры не видала я. Повар встречался с ним сколько раз, - кланяется мне, говорит, и очень печален. Через него он мне обновки, деньги присылает.

Томится душа моя, и нигде душа успокою, нигде душа себе приюту не сыщет. Приехала ты - без слов мое сердце облегчила, без ласк поуспокоила. Спасибо, желанная ты моя!

И так схватила Саша, так меня в своих руках крепко сжала! И вдруг обессилела и, словно разбитая, упала около меня. Грусть и мою-то душу сдавила. Обнимаю я ее:

– Усни, - говорю, - усни у меня на коленях!

– Ах, как же уснуть-то мне!
– промолвила.- У меня из сердца будто горький ключ бьет, и кипит, и всю душу мою топит!

Думаю, я, думаю, чем пособить ей и как помочь, да и говорю раз:

– Саша! А схожу-ка я к нему да все разузнаю: веселей нам будет!

– Что ж знать-то? Сходи, коли хочешь, - ответила, - а веселей, видно, не будет!

– Не круши себя, Саша!
– упрашиваю.- Ведь он тебя любит, сама говоришь, и ты его любишь, - не горюй. Расскажи только мне, куда идти и как мне узнать его?

– Да ты выйди вечерком на угол. Верно, он там стоит, меня ждет. А узнавай ты его по красе, по виду честному. Белокурый и кудрявый, шинелька черная на нем; а походка у него тихая.

Выждала я времячко - побежала на угол, а прямо навстречу мне он; я сейчас узнала.

– Саша кланяется, - ему шепнула.

Он вздрогнул и ахнул:

– Чья ты? Откуда?

– Я деревенская, - отвечаю.

– Ах, так это ты приехала недавно? Я знаю, все знаю, что там у вас делается, хоть сам и не бываю. Что мне Саша велела?

– Ничего, только кланяется.

– Или уже не любит она меня, что и словечка не нашлось у ней посердечней! Хоть от меня скажи ты ей, что нет мне ни сна ни покоя, что меня разлука сокрушает!

– Да что ж ей делать-то?
– говорю ему.- Не ее воля!

– Ах, что ж мне делать!
– вскрикнул.- Я б рад украсть ее, да как?

– Как же украсть? Трудно, - говорю, - трудно уж теперь горю пособить. Если б прежде-то вы порешили чем…

– Да, если б я знал-ведал все муки да все горе, я порешил бы. А то ведь опомниться не успел! Накричали на меня, нашумели, и грозят, и упрекают; с толку сбили меня, отуманили! Что ж Саша говорит?

– Ничего об этом не говорила.

– Ничего!. Сердечная девушка - слава ей! Верно, живется весело и без меня, - тоска не обуяла?