Я рассмеялся.

— Откуда у вас столько денег?

Руслан на секунду помрачнел. Поставил на стол локоть. Задернул рукав рубашки, обнажив запястье. Сверкнули золотые „Ролекс“.

— Нравятся часики?

— Хорошие, — я смутился. — Дорогие.

Он откинулся на стул.

— Видел, как ты смотрел на них в прошлый раз. Понимаю, такой контраст. Эти оборванцы… а тут „Ролекс“.

Руслан криво улыбнулся.

— Многие из „братьев“ — люди обеспеченные. И даже богатые. Так что деньги у нас есть.

Он достал позолоченную зажигалку, закурил.

— Тебя это смущает? — он сощурился на меня сквозь муть дыма.

— Я тоже не голодаю.

Руслан кивнул.

— Но… — я отложил вилку. — У вас „Церковь Любви“… Ты представляешь религиозную организацию на конференциях, договариваешься с чиновниками. Твои часы — не очень хороший маркетинговый ход.

— Ты прав, прав. Но тут другое. Павел, я не фанатик. Я отношусь к этому как к бизнесу.

— Да, понимаю.

— Я вижу, у тебя не так. Ты хочешь помочь людям.

— Просто бегу от прошлого.

— Этим бедолагам все равно, кто их накормит супом — трус или герой.

— Верно…

В глубине души мне казалось, что „бедолагам“ вовсе не было бы все равно, знай они, кто я. Да и для меня — и еще для кого-то — это имеет огромное значение. А может быть, в этом вся и суть — не в супе, а в том, кто подает тебе суп.

— А я бизнесмен. Потому у нас успех. Мы ведь не адвентисты…

— Бизнесмен, — я покачал головой, вспомнив нашу первую встречу на улице.

Словно читая мысли, рассмеялся.

— Скажем так: бизнесмен с заскоками.

Любая работа у нас, конечно, неоплачиваемая, сказал Руслан.

„Я не бедствую“.

„Да, ты говорил“.

Мне предложили разносить листовки. Я согласился — подростковая работа, но надо же с чего-то начинать. Предложили „спецодежду“ — белый балахон из особого материала, от которого будто сияние исходит. Видел такие на братьях в офисе. Отказался. Не хочу, чтобы люди шарахались.

И я разносил эти чертовы листовки. В бедных кварталах.

Разрушенные дома, горы забытых, одиноких кирпичей, не укрытых от непогоды брезентом или пленкой. Дождь, снег, морозы и жара превратили их в кирпичную крошку. Кривые дороги с глубокими рытвинами. Глухие подворотни. Темные подъезды с оторванными почтовыми ящиками, воняющие газом, собачьим калом, спиртом и мочой.

Я рассовывал по ящикам свои дурацкие листовки — так и так, мы самые замечательные, добро пожаловать в „Церковь Любви Христовой“ — а из-за дверей квартир доносились ужасные звуки. Женщины поносили мужчин, причиняя им неизлечимые душевные травмы. Мужчины били женщин. И те, и другие мучили своих детей, которые, повзрослев, будут делать то же самое.

Я никогда не видел такого Новгорода. Имя ему — Город Нищеты.

И передо мной все время восставали тени прошлого. Катя, Дубровский. Таня. Мать с усталым взором. Они разговаривали со мной, убеждали и призывали. Я не поддавался.

И везде мне грезился сын. Его печальные, умные глаза.

Три месяца я жил так напряженно, что, казалось, мог в одиночку провернуть Октябрьскую революцию. Почти не ел, спал пять часов в сутки против обычных девяти-двенадцати. Встречался со многими людьми. Попадались хорошие, но чаще — сволочи. Хуже: некоторые казались просто безумцами. Косился на Руслана и думал: как он выдерживает?

Схема в России, во Франции, Англии, Испании, Чехии — была проста. Руслан объяснил на пальцах. Я восхитился.

„Церковь Любви“ состояла из братьев и сестер двух социальных слоев: богатеев-рантье вроде меня и разнорабочих-волонтеров. На первых материальное обеспечение Фонда, имущество и оборудование для больниц, приютов, благотворительных организаций. На вторых вся черная работа: выявление и распределение по учреждениям бездомных, сирот, стариков, которых собственные дети или жены выгнали с квартир. Плюс алкоголики, наркоманы, больные СПИДом — центром помощи для последних Руслан особенно гордился.

Богатые налаживали связи с властями, чиновниками, прессой, бизнесом. Обеспечивали работников. Сами работали без вознаграждения, но пользовались Фондом по специальной смете.

В уставе нашей организации было предписано совершение религиозных обрядов. Руслан с кислой миной сообщил, что ему в общем-то претит шаманство. „Но что делать, Паша? Людям нужно во что-то верить“.

Обряды стали моим увлечением. Мы ходили на дом втроем: Я, Руслан и смазливый юноша с порочной улыбкой, по имени Андрей. Мне он не нравился — полные губы и дерзкий взгляд больше подходили служителю Сатаны, чем рабу Господнему.