— Дорогие дамы, судьба улыбается вам, — сказал Минос, стараясь уделить частицу своего очарования каждой женщине. — Как раз сейчас мои матросы разгружают корабли. Для вас они привезли шелка, пряности и драгоценные камни со всего мира. Поторопитесь — вы успеете прийти первыми.

Началась суматоха. Все смеялись, говорили о том, кто что купит. Побросали свои лопатки и побежали к выходу.

— Нет, — произнесла Ика, — не уходите...

— Быстрее, — сказал Минос, отходя в сторону и уступая им дорогу, — не теряйте времени.

Ика хотела последовать за всеми, но он загородил ей проход.

— Не торопись, маленькая бычья плясунья. Нам нужно кое о чем поговорить.

Она понимала, о чем им нужно поговорить: перед ее внутренним взором предстала огромная и страшная голова быка.

— Нам лучше говорить в присутствии царя Кокалоса.

Минос поднял руки, будто извиняясь.

— Увы, но твой покровитель охотится в полях. Или ты забыла об этом?

— Позвольте мне пройти, — потребовала Ика, поняв, что она в ловушке. Даже если Кокалос находился бы поблизости, все равно до его слуха не дошли бы крики из прачечной.

— Куда тебе идти? — сказал Минос вкрадчивым голосом. — Не прятаться же тебе от меня всю жизнь.

Это верно. Если Минос сейчас здесь, в то время когда его царство так в нем нуждается, его ничто не остановит, пока он не свершит задуманное. Не может же она прожить оставшуюся жизнь, все время оглядываясь, страшась его появления. Разве она не устала быть жертвой?

Отступая назад, Ика решила: нужно подготовиться к прыжку, взять быка за рога и перелететь через него. Минос хмуро смотрел на нее, словно понял ее решение и не одобрял его.

— Вы проделали такой долгий путь, — сказала она, почувствовав необходимость прервать молчание. — Не могу поверить, что это только из-за меня.

— Почему ты так резка? — улыбка Миноса делалась все холоднее по мере его приближения. — Так ты встречаешь гостей?

— Это не светский визит. Что вы хотите от меня?

— Какой пыл. Ариадне хотя бы половину твоего духа! Может быть, ты и вправду моя дочь?

— Ты это отрицаешь? — У Ики появилась надежда, но она сама погасила ее. — Я слышала, что сказала царица. Ты силой овладел моей матерью.

Минос остановился перед ней, насмешливо приподняв бровь.

— Не может быть. Я не чувствую никакой родственной связи, никакого голоса крови.

Ика не спорила, она и сама не чувствовала никакого родства.

— Зато я ощущаю настоятельную необходимость обладать тобой, моя хорошенькая плясунья.

Ика отступила назад и споткнулась бы о груду грязного белья, если бы не оперлась о стену. Будь проклят этот человек, он обладает поразительными способностями обольщения.

— Зачем упрямиться? — спросил он хриплым голосом. — Я обольстил царицу, даже целое царство. Почему ты сопротивляешься?

Он возвышался над своей жертвой, и хотя на ней была туника, казалось, тело ее полностью открыто его взору.

— Я принадлежу другому! Только один человек может требовать от меня любви.

— Дрянь. Я тебя проучу.

— Нет, я знаю, кто ты. Я знаю, кем ты был. Я видела тебя в маске.

Минос вздрогнул, будто она его ударила, но быстро пришел в себя.

— Ты разве не слышала похвальбу Тезея? — спросил он, презрительно усмехаясь. — Как я могу быть Минотавром? Афинянин убил его.

— Я была там. Я видела, что ты делал, слышала, что ты говорил. — Она содрогнулась. — Я знала истинную любовь, я скорее умру, чем позволю тебе ко мне прикоснуться.

— Ты отдалась другому? — Казалось, он сейчас ударит ее. — Тогда ты мне не нужна, — с ледяной улыбкой он вытащил меч из-за пояса. — Тогда я просто убью тебя.

Стараясь опередить его, Ика мгновенно подалась в сторону. Ей пришлось приподнять свою длинную юбку — будь на ней лишь юбка бычьей танцовщицы, она могла бы передвигаться гораздо быстрее.

Минос двинулся за ней медленно и неумолимо, уверенный в своей победе. Ика оглянулась, стараясь понять, что он намеревается делать, и не заметила деревянной лопатки под ногами. Споткнувшись, она растянулась в углу. Когда она поднялась и обернулась, Минос уже стоял между нею и выходом.

«Нужен меч», — в отчаянии подумала Ика. Черные глаза царя мерцали, как когда-то у быка на арене: казалось, в них сидит сама смерть.

«Это кошмарный сон, — подумала она, прижимаясь к стене. — Как человек может желать убийства собственного ребенка?»