– Я устала, – едва слышно прошептала жена. – Я не могу больше. Я хочу умереть. Прости меня…

Из ее глаз выкатились слезинки и заскользили вниз, по щекам, а за ними еще, еще и еще. Она смотрела на него и плакала, и этот безмолвный плач разрывал душу.

– Извините, нам пора, – сказала одна из трех вошедших медсестер. – Господин Ковалев, пожалуйста, пройдите за медсестрой в соседнее помещение.

Он улыбнулся жене, сжал ее руку.

– Мы сейчас увидимся опять. Я буду с тобой, пока тебе не станет лучше.

Тая безучастно повернула голову к стене и закрыла глаза.

Одетый во все стерильное Обнаров полулежал на удобном столе для переливания крови, чем-то напоминающем стоматологическое кресло. Его правая рука была отведена в сторону и фиксирована к подлокотнику. От вены локтевого сгиба красной змейкой тянулась гибкая подводка системы прямого переливания крови. Преодолев легкое головокружение, он повернул голову направо. Там, за стеклянной ширмой, на каталке, укрытая до подбородка белой простыней, в белой марлевой шапочке лежала она. Среди белого было видно только одно изможденное бледное лицо с темно-малиновыми ввалившимися глазницами и тонкая высохшая левая рука, отведенная в сторону и закрепленная ремешками-липучками к подлокотнику. К вене локтевого сгиба была подключена система прямого переливания крови. Сейчас в ее вену поступала его кровь.

Он приподнял голову, посмотрел на жену. Их взгляды встретились. Жена смотрела на него и плакала.

После прямого переливания крови Тая уснула, а он сидел с доктором Михайловичем в маленьком ресторанчике напротив клиники. Михайлович его потчевал необыкновенно вкусно приготовленным мясом, заставляя запивать его красным вином, кормил паштетом из печени, поил гранатовым соком, а на десерт угощал грецкими орехами с медом. После трапезы врач настаивал, чтобы Обнаров ехал в гостиницу и выспался, но, опасаясь, что Тая проснется без него и расстроится, Обнаров пошел в палату. В палате он приставил низенький табурет к кровати жены, положил руки на край кровати, на них голову, и так уснул.

Ему снилась бегущая по ромашковому лугу Тая. Она бежала к нему, звонко смеялась и все никак не могла добежать.

– Что тебе снилось? – очень тихо, одними губами прошептала жена.

Реальность возвращалась постепенно. Наконец Обнаров вспомнил, как после прямого переливания крови сидел с доктором Михайловичем в маленьком ресторанчике, как потом пришел сюда.

Он улыбнулся счастливо.

– Мне снилась ты.

Он погладил жену по руке, поцеловал ладонь.

– А я есть хочу. Так странно. Мне первый раз здесь захотелось есть.

– Правда?! Это же здорово!

Счастливый, он с ложечки кормил жену. Ее желудок, отвыкший от пищи, быстро насытился диетическим бульоном и парой ложечек пропаренного, стертого в пюре овощного рагу.

Пришла медсестра, взяла кровь. Вместе с нею пришел доктор Михайлович.

– Анализ крови мне, срочно, – распорядился он. – Ну-с, госпожа Таисия, как вы себя чувствуете?

– Анатолий Борисович… – Тая попыталась улыбнуться

Доктор рассмеялся, кивнул Обнарову, указывая на жену.

– Сегодня может выговорить моё имя и отчество. Обычно она завет меня «Анатоль».

– Мне хорошо. Спасибо.

– Это вы мужа благодарите, голубушка. Мы ведь и раньше вам донорскую кровь переливали, а результатов никаких. А тут поспали четыре часочка после переливания, и совсем другой человек. Может быть, и правда дело не в медицине?

Доктор Михайлович ушел, оставив им в подарок это предположение.

– Костик, ты когда улетаешь?

– Завтра. Я обязан отыграть спектакль. Главы восьми держав пожалуют, – тоном обреченного сказал Обнаров.

– Ничего. Ты справишься…

Он кивнул.

– Поезжай в гостиницу, тебе надо поспать. Ты устал, ты столько крови мне отдал. У тебя завтра тяжелый спектакль. Я тоже буду спать. Я очень хочу спать. До завтра.

Тая закрыла глаза.

– Отдыхай, – Обнаров поцеловал жену в щеку.

Он слушал ее дыхание, гладил по голове, как заболевшего ребенка. Он ушел, когда понял, что жена уснула.

Когда дверь за Обнаровым закрылась, Тая открыла глаза, подтянула к себе краешек одеяла и, прижав его к глазам, тихонько заплакала.

– Константин Сергеевич, я вынужден предупредить вас, на что вы идете. Второе прямое переливание будет по последствиям для вас сложным, – говорил Обнарову доктор Михайлович.

– Да, и черт с ними, с последствиями! О чем вы, Анатолий Борисович?! Я – здоровый мужик! Мне ее вытащить надо. Во что бы то ни стало!

– Умерьте пыл, любезнейший! Вечером играть спектакль вы не сможете. У вас будет сильная слабость, головокружение, могут быть приступы тошноты, у вас снизится артериальное давление, все «поплывет», вы можете ощущать сильный озноб, вас будет просто колотить. Главное, у вас не будет концентрации внимания. Сознание может просто «выпадать» на какое-то время. Вы можете забыть текст. Вообще я отпускать вас не должен! Хотя бы сутки я вас должен понаблюдать. А вы рветесь в Москву, а у вас, видите ли, вечером спектакль!