— Ничего.

— Ты возвращаешь их просто так?

— Иногда ты поступаешь более толково, чем я, — пожал плечами правитель. — Вот и поступай…

— Неужели ты доверяешь мне, — не поверила своим ушам принцесса, — после всего, что я тут натворила? — Она подошла ближе, сжала своей ладошкой его руку:

— Спасибо, Найл.

Правитель осторожно коснулся ее сознания и понял, что девушка говорит искренне. Она поражена его широким бескорыстным жестом и сейчас, в этот миг, готова на все, лишь бы вызвать в его душе такие же теплые ответные чувства, какие испытывает сама.

Принцесса грустно улыбнулась, подошла к двери, повернувшись, без всякой злости сказала:

— Какой ты все-таки дурак… — И оставила его одного.

У Найла в душе остро провернулся непонятный горячий червячок, заставив намного чаще забиться сердце.

А вдруг ауры должны не дополнять друг друга, а совпадать? Его аура зеленая, у Мерлью — тоже. Может, они любят друг друга? Ведь принцесса сама призналась, что порой любит его. Но порой и ненавидит… Сам он нередко совершенно теряет из-за нее самообладание, но куда чаще готов задушить собственными руками. Нет, если бы их организмы признали необходимость друг в друге, то подобных перепадов быть бы не могло. Они постоянно стремились бы друг к другу, а не шарахались при малейшей обиде.

Из глубин памяти всплыло определение, закачанное в память Белой Башней: «Любовь — чувство самоотверженной и глубокой привязанности, сердечное влечение», и почти сразу вспомнилось, как он едва не убил принцессу, когда она сообщила, что собралась выйти замуж за Манро. Какое уж тут может быть «чувство самоотверженной и глубокой привязанности». Даже тарантулы никогда не вызывали у него такой ненависти, как Мерлью в тот памятный день. Нет, любовь нужно искать не здесь.

Найл распахнул окно и высунул голову под хлещущие струи дождя.

Пропади она пропадом, эта любовь; чем с нею разбираться, проще диких людей наловить!

Мирные, пологие волны цвета прелой соломы бесшумно разрезались острыми носами полусотни широкобортных ладей. Небо задергивала пелене высоких перистых облаков, спасающих от палящего жара солнца. Гребцы лениво дремали, развалившись на своих скамьях, а треугольные паруса натужно выгибались под плотным попутным ветром.

Найл с наслаждением вдыхал свежий морской воздух и дрожал от нетерпения, предвкушая встречу с родными местами.

Смертоносец-Повелитель отправлял экспедицию с явным злорадством. Разведчики с шаров сообщили, что люди вокруг Диры даже и не думают прятаться от смертоносцев, а с демонстративным безразличием занимаются своими делами. Пауки не нападали на них, строго соблюдая букву Договора. А может, просто боялись. Во время прошлого рейда лишились жизни, как минимум, семеро пауков, и десятку разведчиков отнюдь не улыбалось разделить их участь. Теперь дела обстояли иначе: в центральных проходах каждой ладьи лежали, поджав под брюшко лапы, по десять смертоносцев. Пятьдесят ладей — пятьсот смертоносцев. Да еще два десятка бойцовых пауков-волков.

Подошла плечистая главная надсмотрщица, обнаженная, как и принято у моряков, по пояс. Загорелую правую грудь — прямо по соску — пересекал багровый шрам. Женщина слегка склонила голову:

— Мы прибываем, Посланник Богини.

— Хорошо. — Найл встал, вглядываясь в горизонт, но увидел только узкую темную полоску на границе между небом и водой. — Ничего не разберу… Да, а откуда у тебя такой шрам?

— Парус порвало. Луны еще было.

Если бы Найл не читал ее мысли, он ни за что бы не догадался, что речь идет о порванном парусе.

Еще Найл понял, что земля не прямо по курсу, а немного в стороне.

— По-оберегись! — прокатился громкий клич, поперечный брус паруса скрипнул и стремительно перекинулся на другой борт. Найл еле успел пригнуть голову.

— Фот она! — указала надсмотрщица на снежные вершины Северного Хайбада. Горы оказались совсем рядом. Застрекотала слюдяными крыльями стрекоза, сделала круг вокруг мачты и решительно уселась на самую макушку.

— Ты не сходи в городе на берег, — посоветовал Найл. — Пауки могут подумать, что ты больна.

— У-у и шо?

— Ничего, — не стал распространяться правитель. — Теперь в городе не любят больных.

— Ве-есла! — протяжно запел голос. Гребцы зашевелились, усаживаясь по местам. — На во-оду!

Послышался плеск, из-за бортов взметнулись фонтаны брызг.

— Па-арус! У-брать! — Треугольник паруса заскользил по мачте вниз, одновременно на корме застучал барабан. Гребцы ритмичными ухающими выдохами стали рвать на себя весла. Головное судно, указывая путь остальным, вошло в бухту.