— Не верю я снам, — буркнула бабушка. — Другой раз такое приснится… Если бы я всем снам верила, я бы шагу ступить боялась.

— Всем снам верить и не надо. Нужно верить только тем, какие под самое утро снятся. На днях я прочитал в «Науке и жизни» одну прелюбопытнейшую статейку…

— Ладно, так какой же тебе приснился сон? — не выдержала бабушка.

— Мне снилось, будто мы с тобой дети и мама повела нас на речку купаться. — Выражение лица дедушки стало мечтательным и просветленным. — Денек солнечный, песок блестит так, что глазам больно. Вода в речке спокойная, и тополя прибрежные в ней как в зеркале отражаются.

— В Сухаревке ивы росли. Я сроду там ни одного тополя не видела, — не терпящим возражения тоном заявила бабушка.

— Так я же тебе про свой сон рассказываю. Сам знаю, что в Сухаревке тополя не росли. Еще бы мне этого не знать. — Дедушка Егор изящным движением руки заправил за воротник угол белоснежной льняной салфетки. — Я, Варечка, с разбегу в воду бросился. Прямо как был, в штанах и рубашке, а ты платье сняла, положила на нос лодки. А сандалии на берегу оставила. Потом разбежалась и тоже нырнула.

— Как же я раньше ныряла! Вспомнить страшно. Когда мы с Петечкой только поженились и поехали к его другу в деревню, я, помню, по привычке нырнула с обрыва в пруд и воды полные уши набрала. Если бы не профессор Ванин, упокой, Господь, его душу, наверняка бы на всю жизнь глухой осталась.

— Да, Варечка, да. Так вот, ты нырнула, поплыла под водой, и я тоже решил от тебя не отставать, хотя, как сейчас помню, плавать в ту пору еще не умел. А в нашей речке, как ты помнишь, течение быстрое было: бывало, подхватит, и оглянуться не успеешь, как на глубокое вынесет.

— Я тебя за помочи вытащила, помнишь? — задумчиво спросила бабушка.

— Помню, помню. Как не помнить? Но водички я все равно нахлебаться успел. Там, где я нырнул, к счастью, отмель оказалась. Вынырнули мы с тобой одновременно. Смотрим, а мама стоит на берегу и покатывается со смеху. Аж прямо в платье в воду села — так ей смешно вдруг стало. А ты мне, Варечка, и говоришь: «Егорушка, у тебя на носу желтый песочек». А я глянул на тебя. И вижу: у тебя на носу какашки кусочек.

— Фу, пустомеля.

Эту бабушкину фразу я услыхала уже со ступенек веранды, ведущих в сад. Я упала на траву возле бетонного фонтанчика. За те две недели, что дедушка Егор прожил с нами, я, кажется, выучила наизусть все его шутки и прибаутки, но все равно каждый раз хохотала от души. Вскоре появилась Марго. По ее нарумяненным щекам текли слезы.

— Ой, не могу! Ну и чудила, этот дядя Егор…

Мы постояли немного. Над нами безоблачно голубело небо, а в воздухе еще пахло ночной фиалкой. Я случайно повернула голову и увидела в окне второго этажа общаги что-то белое волнующе знакомых очертаний.

— Марго, глянь-ка туда. Что это?

— Жопа, — констатировала Марго. — Обыкновенная голая жопа. — Она перестала улыбаться, взяла меня за руку и потянула в дом.

— Марго, а ты уверена, что это…

— Пошли. Бабушке ничего не говори. Да и матери, думаю, не стоит. — Она метнула взгляд в сторону общежития. — Ублюдки. Шизики. Бородавки одноклеточные. Как же я ненавижу эту вонючую дыру.

— Привет прекрасной сеньорите. — Славка с порога швырнул в меня букетом мокрых гладиолусов. — Оставайся на месте. Я должен запечатлеть навсегда этот волнующий момент. — Он долго мостился на полу, выбирая нужный ракурс. — Отлично. Великолепно. Выше всяких похвал, — сопровождал он репликами каждый щелчок фотоаппарата. — На сеньорите роскошное платье. Хотел бы я знать имя кутюрье, создавшего этот шедевр, и от души пожать его благородную руку.

В тот день мне исполнилось шестнадцать. Платье, в котором запечатлел меня на пленку Славка, было совместным творением Марго и бабушки при самом непосредственном участии мамы, которая подарила мне этот тончайший китайский крепдешин и принесла чехословацкий журнал мод, откуда я и выбрала фасон. Бабушка кроила и шила, Марго обметывала швы. Она мне и прическу сделала — ниспадающие на плечи блестящие локоны, собранные на затылке большой перламутровой заколкой.

Дедушка Егор украсил веранду, на которой накрыли праздничный стол, гирляндой разноцветных лампочек. Фонарики под сенью виноградных листьев, пальма, обвитая гирляндой… Получилось очень здорово.

Дни рождения мы всегда отмечали в тесном семейном кругу. Славка не в счет — Славка, сколько я помню, всегда был полноправным членом нашей семьи.

— В дом не должны приходить посторонние люди, — говорила бабушка. — Увидят, какие мы дружные, и еще чего доброго сглазят. Сглазили же Петечку.

Петечка — мой родной дедушка, Петр Михайлович Ветлугин. Он умер семь лет назад от какой-то загадочной болезни. Это случилось ровно через неделю после его шестидесятилетнего юбилея, отмеченного пышным многолюдным застольем. С тех пор шумные сборища в нашем доме под негласным запретом.