В зимние дни на горе много катающихся. Кто на чем – лыжи, сани, коньки. Пацаны, молодежь. Шум, смех, крики. Оживленный деревенский гвалт. Гармошка, песни, частушки.

Молодежи в станице-деревне до войны было много. Вечером все на улице, на горках, на морозе. А по редким выходным или праздникам собирались поочередно в больших хатах, хозяева ставили на стол небогатые угощения, что-нибудь обязательно и гости приносили с собой, устраивались «вечеринки». Клубов тогда не было, а молодежи надо же где-то встречаться. Вот и собирались – то здесь, то там – устраивали «посиделки», пели веселые песни да пляски устраивали под гармошку.

Мать рассказывала, что отец, когда еще не был женат, гармонистом-заводилой был на этих посиделках. И выдумщик разных розыгрышей. Но однажды при таком розыгрыше досталось и ему.

На масленицу наряжались молодые люди в костюмы разные. Вот, здесь и розыгрыши.

Однажды собрались парни да девушки в очередной избе. Пели, танцевали, а потом сказки страшные рассказывать стали, да что пострашней, то и лучше. Девки повизгивают, друг к дружке жмутся, а все поторапливают «ну, а дальше, а дальше?..».

Вдруг в окне выставляется страшная светящаяся рожа! Плечи выползают в окне в белом саване, подымается свист и вой жуткий. Все так и попадали. И девки, и парни. От неожиданности, да при щемящем ожидании страха сказочного.

А «морда» в окне так же стремительно исчезла, как и появилась. И вой стих. Парни за дверь. А там и нет никого. Ищи ветра в поле.

На второй день по всей деревне только и разговоров о страшном пришельце.

Вечером собрались уже в другой избе, и к полуночи все то же – «морда» со светящимися глазами и страшными зубами во рту, саван и вой. Девки в обмороке, с одной стало плохо, а ребята по лавкам жмутся, тоже оторвать «зад» от лавки не могут.

Снова исчезло всё, в избе тишина наступила. Быстрей разбегаются посидельщики по домам, в страхе все.

Но и на третий день собираются на вечеринку – праздник же, масленица, всю неделю празднуют на селе. За день забывают вчерашнее, в шутки переводят все. На третий день парни сговорились поймать «страшилу»!

Поют, пляшут, но все как-то насторожено, с дрожью в голосе, сами не свои молодые, ждут.

И вот, наконец, заскрипело за окном, с воем лезет в окно страшная, светящаяся неземным светом «морда».

Парни мгновенно за дверь, хватают приготовленные батоги в сенях и на «нечистого». Тот бежит к бане. Парни, чуть настигнув успевают огреть «нечистого» пару раз по чему попало, но тот успевает заскочить в баню, запереться на засов. Парни баню окружили, решили ждать, когда «леший» выйдет. Не всю же ночь там сидеть будет! Или «улетит» через трубу – это тоже увидим, а если в дверь выйдет, тут уж мы его не пропустим!

Наконец в бане послышалось жалобно:

– Все, ребята, хорош, выхожу на милость вашу. Замерз. Баня же не топлена. Холодно!

– Выходи.

Выходит. В руках тыква, изрезанная под маску, с горящей свечой внутри, сам в исподнем белом белье, с простыней через плечо.

– Ба, да это же Санька Красноперов! Ну, ты даешь. Да ведь мы тебя чуть не прибили!

Веселились в деревне по праздникам, шутили, разыгрывали друзей и знакомых. Много молодежи было в деревне, быстро вырастали и девки, и парни. Веселились! Пока весело было.

Война проредила деревню…

Дед гостил у нас долго, несколько недель. Посетил всех родных, знакомых. В доме каждый вечер – большой накрытый стол, гости, веселье.

И песни. Ах, как на деревне, в старой казачьей станице, пели! Отец с гармонью – он был классный гармонист. В молодости – рубаха парень, «маята» деревенских девчат.

Пацаны в доме спали на «полатях». Это такой, говоря по сегодняшнему, «подвесной потолок», подвешенный деревянный настил, в полкомнаты в длину и по всей ширине самой большой в доме комнаты. Девчонки спали на печи, а мать с отцом в отдельной комнате, там у них стояла большая деревянная кровать.

Однажды проснулся я от установившейся тишины, все почти разошлись гости, за столом только дед Георгий, сын его, дядя Гриша, наш отец и кое-кто еще из казаков, два-три человека из старинных друзей. И подслушал я разговор, странный, непонятный тогда для меня, но интересный разговор, загадочный. Запомнился мне этот разговор. До сих пор четко помню все, почти что дословно.

– Что ж ты, Егор, насовсем, что ли, в Пермь-то подался? – Это кто-то из друзей старинных.

– Надолго все у нас здесь, да и по всей России, заварилось, не дожить нам до истины-то. Да и где она, та истина, кто ее теперь определяет. Насовсем, видать, разъезжаются казаки, живыми ведь остаться охота до смертушки-то своей природной. Да и семьи свои сохранить.

– Ну, а что ж мы-то здесь, на «подсадке» что ль?

– Да какая подсадка, кум, забудь ты все это, приживайтесь, только не надо ерепениться, перебьют же всех, нечто непонятно? Вы не рассуждайте по старому, не впервой – мол. Нет, это, братцы, другое. Сегодня так все поставлено новой властью – или с нами, или против нас. Каждый волен выбирать сам. А я вот не хочу выбирать, потому и подался на чужбину – выжить надо самому, да и детям помочь остаться живыми.