На нас милиционеры вскоре перестали обращать внимание, не запрещали ни лежать, ни спать. Мать к тому времени обжила угол, расстилала что-то у скамейки, там мы спали по очереди. А сестренка на скамейке, места у нас были на троих, на этих местах и спала младшая – ей тогда было девять, а мне двенадцать лет.

Наконец мать не выдержала ожидания, ушла к дежурному, а затем и к начальнику вокзала, что она там говорила, как убеждала, не знаю, а только через день мы купили свои билеты, а еще через день сели, наконец, в свой Курганский поезд.

И вот – третий день в пути.

Мерно стучат колеса. Я лежу на своей верхней полке, гляжу в окно на проплывающие картинки и думаю обо всем, что с нами произошло.

У отца и в Кургане появились сложности. По приезде он привычно пришел в Обком, где еще недавно, после ранения, во время краткосрочного отпуска его просили поработать на селе – людей нет, помогай, Александр Петрович, по мере сил и здоровья. И отец с палочкой, подволакивая ногу, согласился и все время отпуска работал в деревне. В совхозе. Директором.

А вот теперь что-то не заладилось, специалисты, видно, были уже не нужны, хотя в деревне все еще на всех работах заправляли женщины – новые мужики пока не подросли.

В общем, отказали отцу, устраивайся, мол, как сам знаешь.

«Нет у нас для тебя работы».

Деньги на исходе, на Украине семья – тоже без работы и без денег – не до жиру, устроиться бы куда возьмут. Взяли в местный Быткомбинат, там прачечная, фотография, химчистка, еще какие-то заведения бытовых услуг – взяли заместителем начальника. Всю работу комбината отец быстро взвалил на себя, но – снова что-то не сработало. Какой ни на есть, а руководитель, надо бывать и в райкоме, и в горкоме на разных там совещаниях, начальника нет, уехал куда-то по делам, надо ехать на совещание заместителю, а его не приглашают – не надо вам приезжать, появится начальник, пусть позвонит Валерию Павловичу, а вам не надо, работайте. Ясно, какая это работа, что бы ни сделал – все плохо. Да, быстро киевская «отрыжка» добежала до Кургана.

Отец написал обо всем матери, выслал кой-какие деньги – «распродай все, что там у нас есть и срочно выезжайте, мне за вами не приехать, и не отпустят, и нет денег». Мы все и распродали, главные деньги, на что и ехали, получили конечно от продажи коровы и уже «стельной» телки, это деньги немалые, они и спасли. Не зря, буренка, выводил я тебя в ранние утренние часы и пас вдоль дорог и полевых троп, поджидая пастуха-табунщика, да и по вечерам частенько до самой темноты водил по хорошим выпасам, не зря, помогла ты нам в самую трудную для нас пору, хорошие деньги выручили мы за твою продажу, хоть и обливались слезами при расставании. Расставались-то со членом семьи…

И вот мы едем, которую уже неделю.

В Белогорске об отце всякие ходили слухи. Мне кто-то из старших школьников, когда я ответил, что не знаю, что произошло в Киеве с отцом, доверительно сообщил, что он слышал, как его отец, тоже горкомовский работник, рассказывал его матери, что Александр Петрович встретил в Киеве друга-фронтовика, они посидели где-то в ресторане, «поддали» как следует, отец провожал друга на вокзале, там поддали еще, друг уехал, а отец уснул на вокзальной скамейке, у него вытащили бумажник со всеми деньгами и документами, ну паспорт там и прочее – черт с ними, но пропал партбилет, за это его разобрали на партсобрании и на Бюро партшколы, исключили из партии и отчислили из ВПШ.

Я промолчал было, помня наказ отца – не вступать на эту тему ни с кем ни в какие разговоры, но не выдержал и зло ответил старшекласснику:

– Вранье все это, я же сам видел у отца партбилет, значит никто его не исключал.

А если бы исключили и отчислили – что бы он еще три месяца делал в Киеве?

Мой собеседник как-то странно посмотрел на меня, что-то промычал и быстро отошел в сторону. Больше со мной на эту тему никто не заговаривал.

Дома у нас никогда не говорили о том, что же произошло в Киеве. Значительно позже, уже работая «печевым» на металлургическом заводе, как-то при хорошем настроении отца, за домашним семейным ужином я спросил:

– Отец, расскажи честно, что же произошло у тебя тогда, в Киеве?

Отец сразу помрачнел, хорошего настроения как не бывало, подумал и сказал с неохотой, мрачно:

– Знаешь, Юрий, не думаю, что тебе надо это знать. У тебя еще все впереди, а вопросы о родителях задаются часто, особенно в разного рода анкетах. Знать и не ответить – нельзя, это грубое нарушение наших порядков и наших законов. За это могут наказать и крепко. Когда-то на фронте была у нас поговорка – меньше знаешь, крепче спишь. Знай одно – ничего позорного я тогда не сделал, в этом будь уверен. Стыдиться тебе за меня не придётся. Никогда! А остальное – пусть всё останется при мне.

А еще позже, уже после смерти отца, мать тяжело болела, рак, возил я ее по всяким больницам, к докторам-профессорам, пока мне один умный человек не сказал:

– Перестаньте вы ее мучить. Ей же тяжело и больно. Болезнь в такой стадии, что в наше время ее не вылечить. Окружите вы ее теплом и заботой, пусть доживает остатки жизни своей спокойно, в кругу детей и внуков. Не вози больше, сам не мучайся, и ее не мучь. Держи себя в руках и жди окончания всего этого.

Хороший был врач, толковый.