Шрифт:
Ожил базар, но теперь это был не тот Базар, город в городе, бурный, сказочный мир изобилия, нет. Теперь это был скорее вещевой рынок, деловой, суматошный, где проводились сделки, а не торговля – веселая, крикливая, бесшабашная.
Весной нам выделили земельный участок под огород, за Тоболом, сразу за мостом. Шесть соток. Этого добился отец, пока был в отпуске. Он действительно все лето проработал в одном из совхозов области, часто приезжал домой, в легкой кошевке, запряженной красивым, тонконогим жеребчиком, с которым мы как-то очень быстро подружились, и пока отец был дома, я выводил его на выпас и купал в Тоболе.
Отец привозил арбузы, другие овощи, а осенью получил за свою работу несколько мешков зерна. Мы его смололи на городской мельнице и всю зиму были с мукой, хлебом, лепешками, пельменями, оладьями – чего только мать не умела выпекать из этой сказочной муки!
С голодом в нашей семье было покончено. Но осенью, где-то в ноябре, отец снова собрался на фронт и уехал буквально в два-три дня. Мать рассказала нам, плача, что отца, оказывается, комиссовали по ранению, но он, работая в совхозе, постоянно добивался восстановить его в армии и отправить на фронт, писал во все инстанции и наконец своего добился, быстро уволился и уехал снова воевать, как будто без него там на фронте и воевать некому было. Уехал еще с палкой – ходить не мог как следует.
Такие это были люди в том старом поколении, так и не увидевшие свой Новый мир, но честно выполнившие все, что требовалось от них для построения этого, ими задуманного мира.
Те камни, что летят в них сегодня – обидны и несправедливы. Но так уж повелось в нашей постоянно недостроенной стране, что каждое новое поколение видит только себя самыми-самыми, а что сделано до них – все плохо, все неправильно, все не так. И не могут вникнуть «новые русские реформаторы», что придет и их время, и они станут прошлым поколением, и про них скажут то же, что они сегодня говорят про отцов и дедов своих.
Что не сохранено, что обгажено – то потеряно. Но им, новым «реформаторам», ослепленным нечаянно свалившейся властью, не до того.
И ведь все это у нас уже было! Да и не один раз.
Тяжко поколению людскому, что не может научится даже на своих собственных ошибках.
21
Легко сказать «не гони». Все можно отключить, но как отключить мозг, как отключить, не пустить в уставшую голову воспаленные мысли? Они лезут и лезут, лезут бесцеремонно, бес спросу, не уставая.
«Почему же это так получается – чем больше делаешь добра людям, тем больше становишься перед ними виноватым». И вспоминались десятки таких случаев.
Затеяли мы на Руднике строить квартиры на «материке» для северян, так вскоре все перессорились. Было условие – сдай квартиру на севере, получишь на материке. Куда там. Получить хотели все, но сдавать – ни в какую. Загубили хорошую идею. И первыми выступили не рабочие, нет – кое-кто из начальников, как правило уже имевших квартиры для старости своей в Центральных районах.
А история с сестрой, с Джавабой – сколько сделано людям, и нате вам, доносы, жалобы, клевета, наговоры. Неужели люди никогда не отвыкнут от палки, только в строгости и нищете жить достойны?
А я то, ну зачем я поехал? На машине, без адвоката. Сказал же мне опер, приехавший из Нижнего – «могут закрыть».
– Давайте поедем через Вашу деревню, там оставим машину. Охране я наказал, они будут ждать нас в деревне, с машиной, ну что вам будет стоить эта поездка за рулем до самого Нижнего, подумайте, Вы же «упашетесь», не до защиты будет.
– Да, а как я обратно, на поезде, что ли, когда он там ходит? Нет, поеду на машине. Мне же в воскресение надо быть дома, день рождения же, люди приедут.
– Вы как ребенок, честное слово, до дня рождения еще дожить надо.
И перед самым выездом из Москвы, перед поворотом на Кольцевую дорогу, молодой старший лейтенант, снова, в который уж раз предложил:
– Давайте все же поедем через деревню. Ребята из охраны будут ждать нас там. Разъедемся же, не найдем потом друг друга.
– Сделаем так, сейчас подъедем к ГАИ, там остановимся и дождемся их. А вы позвоните, что мы их здесь ждем.
Ждали минут тридцать. Ребята подъехали, удивились, что я на своей машине.
– А мы вас там ждем, у деревни.
И мы гуськом, в две машины, не торопясь поехали к Нижнему. Ехали почти всю ночь, до четырех часов утра.
Машину мою сразу же по приезду загнали во двор Управления. Там она и стоит до сих пор. Что от нее осталось, не знаю, следователь после моего освобождения машину мне не отдал, хотя руководство Управления сказали сразу – забирай, она нам здесь только мешает. Но следователь не разрешил, – мне ее осмотреть надо. Что он хотел там найти – не знаю… золото, алмазы, деньги?
Домой я уехал на автобусе, но это будет только через несколько бесконечно долгих месяцев! Еще надо было пережить тяжелый тюремный период – период душевных пыток, унижений, бесправия.Наступил сентябрь сорок четвертого. Мне предстояло пойти в школу, «в первый раз в первый класс». Курганская семилетняя школа номер один, что по улице Советской, 1-а класс. Пожилая, добрая учительница – Александра Александровна.
Нас построили в школьном дворе, сделали перекличку, поздравили с началом учебы и сразу развели по классам. Расселись по партам, познакомились. Школа смешанная, вместе учились и ребята и девочки. Александра Александровна с каждым поговорила – кто, что, с кем живет, кто у кого на фронте, познакомила нас «каждого с каждым» за партами, еще раз поздравила с началом учебы, расспросила, кто что умеет, умеет ли кто читать, считать, кто чем увлекается, кто что знает. Сообщила нам, что всего учебников у нас будет два-три комплекта, пользоваться ими будем только в классе, и если есть у кого-то учебники от старших братьев или сестер, надо принести, будем пользоваться и ими.