У нее умерла мать. Отец на фронте. Девочке семь лет, взрослая уже, а ей предлагают детдом. Соседи возмущаются, но втихаря, на кухне. А Семен Прокопьевич вступился – я знаю отца, я буду отвечать за девочку, пока отца нет, а он вернется, я знаю, я с ним переписываюсь, не трогайте, не дам. В общем, девочку отстоял, она осталась в своей квартире и действительно дождалась отца.

Так мы узнали Семена Прокопьевича, узнала его вся улица, узнала и приняла за своего, зауважала.

Семен Прокопьевич работал в городском Драматическом театре, играл в оркестре на огромной, круглой трубе – Бас называется. Был он в оркестре «басистом». Инструментом своим очень гордился, исполнял свои басовые партии в театральной оркестровой яме всегда стоя. Сам большой, с этой своей большой трубой, стоя, казался огромным, грациозным. Мы и в театр-то ходили чаще всего для того, чтобы посмотреть на нашего Семена Прокопьевича, какой он величавый и особенный. И как он, раздувая щеки, выдавал свои «бух., бух, бух…»

В сорок втором году, Семен Прокопьевич, насмотревшись на беспризорность курганских пацанов, собрал самых активных из них у себя дома и стал создавать детский оркестр. Из ничего.

Проверял у ребят музыкальный слух, но не выгонял никого, даже и не найдя этого слуха.

– Ничего, по нотам сыграешь. А там гляди, что-то и появится.

Собрались самые активные, Саша, брат, конечно среди них. Семен Прокопьевич посадил вначале его на трубу, потом перевел на баритон.

– Губы у тебя, баритониста, толстоваты для трубы. – А на трубу посадил друга Саши, лихого впоследствии трубача – Валю Пушкарева. У Вали тоже, кстати, была повреждена нога, и этот оркестр Семена Прокопьевича, и эта труба подняли Валю в собственных глазах, смирили с увечьем, помогли вырасти Личностью!

Комплект инструментов Семен Прокопьевич выпросил в театре. Он сам расписывал ноты и медленно, трудно, терпеливо учил. Ребята занимались увлеченно. Они рассаживались по своим местам с инструментами и под легкие хлопки Семена Прокопьевича пели по нотам – мычали партию своего инструмента. Семен Прокопьевич садился в большое кресло на колесах, прямо при входе. Ребята сидели в глубине комнаты, лицом к двери. Семен Прокопьевич видел всех и легко общался с теми, кто входил.

В доме у него была удивительно семейная обстановка. Ребята все вечера проводили в этом его доме. После репетиции пили чай с сухариками. Эти сухарики, заготовленные еще с довоенной поры – а было их несколько мешков – мелкие, ржаные и пшеничные, пахучие, вкуса они были необыкновенного.

Самый старший из ребят в оркестре, Мишка, учился в третьем классе. Конечно, это был экзотический замысел – выйти на городские площадки с детским духовым оркестром! Вернее даже, с оркестром из младших детей, где бы старшему было не более 12 лет!

Но не экзотика увлекла Семена Прокопьевича, о пацанах, росших в безотцовщине, думал этот удивительной души человек.

Собирались ребята ежедневно, в шесть-семь вечера, в зависимости от занятости Семена Прокопьевича в театре. Окна открыты, они репетируют или изучают гаммы, мы, пацанята, кого еще не берут, сидим у амбаров, слушаем, обсуждаем, критикуем.

Слух о том, что Семен Прокопьевич набирает пацанов в оркестр, разлетелся по городу мгновенно, потянулись ребята с других улиц, появилась конкуренция при отборе, но ребята нашей улицы брались вне конкурса.

И вскоре сформировался оркестр. Довольно солидный, более двадцати пацанов от восьми до двенадцати лет – после двенадцати пацаны уже работали на новом танковом заводе. Оркестр получился действительно солидным, представлены были все инструменты – от трубы до валторны – не было «ударника». За барабан никто не садился, считалось – что за инструмент, чему с ним научишься?

И вот однажды Саша приходит домой и говорит мне этак мимоходом:

– Ты завтра зайди к Семен Прокопьичу, звал он тебя, хочет попробовать на барабане. Да смотри, соглашайся, а то у тебя ведь хватит ума, еще откажешься.

Какое там, я был на седьмом небе, еще бы, столько мечтал попасть в их компанию, слушая у амбаров оркестровые репетиции.

Вечером пришел. Семен Прокопьевич дал мне в руки барабанные палочки, какую-то песчаную подушечку, положил ее на стул.

– Сделай вот так та-та-трата-та-та. Сделал.

– А теперь вот так. Снова сделал.

– Так, так, Юра говоришь. Давно я к тебе присматриваюсь. Это ты во дворе изображаешь «Багдадского вора»? А вечерами поешь на подоконнике?

Я смущенно молчал.

– Что ж, ритм чувствуешь, слух есть, остальному научим. Вот, садись здесь, стучи вот так, стучи в подушку, чтобы палочки не отскакивали, научишься, сядем за барабан, и если уж на подушке выстучишь, то на барабане сыграешь. Как на баяне. Стучи, нам не мешай, придет время, войдешь в оркестр, если все выстучишь.

Я стучал – и вечером на репетициях, и дома, и палочками, и руками, и пальцами, пропевал все возможные ритмы и вслух, и про себя, стучал вставая утром со сна и ложась спать поздно вечером.

Так прошло месяца три. Семен Прокопьевич ежедневно, на репетиции, принимал у меня урок. Обычно это было так – ребята «пилят» гаммы, мы вдвоем уединяемся в прихожей, я стучу в подушку, Семен Прокопьевич правит – и ритмы, и стук, и кисти. Все это доброжелательно, без нравоучений, без нажима, если что не так, берет палочки, стучит.