— Я совсем-совсем с большой просьбой к вам, и, главное, вы можете, через дядю, Борис Арнольдович. Это так страшно. — Кирилл раскрасневшийся, с глазами испуганными и нежными в Бориной комнате, где спокойно как — будто, где окно большое, солнце, и через стекло видна речка с плывущими льдинами.

— Кирюша успокойся. Я все, что могу…

— Борис Арнольдович! Милый. Это ужасно. Он арестован. — Кирюша опускается как-то безжизненно на кресло, и пружины от этого сильно вздрагивают.

И этот шум пружин неожиданный, и плач Кирюши больно отзывается в Борином сердце.

— Николай Архипович?

— Да, да и другие, но он, он, как могли его? — Кирюша плачет все сильнее, но сквозь рыдания говорит все понятно: и про дядюшку сенатора Павла Иринарховича, и про помощь его и влияние.

— Кирюша, это так трудно, трудно. Я с ним почти не вижусь, почти незнаком. Да, живу здесь в доме его, но ведь он особенный, с ним нельзя, просто невозможно говорить, он такой особенный.

— Оставить Николая Архиповича нельзя, нельзя. Это невозможно. Борис Арнольдович, вы должны.

И вдруг Боря чувствует на себе взгляд, особенный, жгучий и, кажется, что не Кирюша смотрит своими горестными и нежными глазами, а тот. И вся комната делается другой, маленькой, душной и невозможной. Надо выйти, надо что-то сделать, чтобы стало легче, светлее…

— Хорошо, хорошо, Кирюша, я сделаю.

— После всего этого вы не оттолкнете меня?

— Нет, нет, я не могу оттолкнуть. Ведь вы совсем хороший, но только я сам не… я…

— Не могли бы?

— Да, я не… «мне не доставило бы это наслажденье». — Алеша Карцев почему-то краснеет, и от этого, кажется еще моложе. У вас такая красивая фуражка. Я люблю такие мятые.

Пауза.

— Как пахнет постным. Это корица. Должно быть завтрак. Какое большое здание. Вы не сердитесь?

— Алеша, я на вас не могу сердиться, вы же знаете.

— Знаете, что я вспомнил?

— Что?

— Маскарад. И вот еще что: я вас теперь больше люблю, чем тогда.

Боря улыбается. Смотрит на встречающиеся лица и улыбается, смотрит в окна магазинов и там отражается смеющееся счастливое его лицо, и отражается нежнее любимое лицо юноши в пальто с серебряными пуговицами и смятой фуражке. Боре кажется, что он совсем маленький, он дышит легко. Воздух прохладный, совсем весенний.

— Сегодня удивительный день.

— Да, да.

— А вы тоже, тоже?

— Тоже.

— Удивительно.

— Откуда ты знаешь Николая Архиповича?

— Как? Дядя? Вы его тоже знаете?

— Павел Иринархович улыбается как-то загадочно.

— Кто же его не знает… И ты тоже бывал?

— Раз только.

— Там, помочь нельзя, но, вероятно, он все равно уйдет.

— Уйдет? Но он арестован.

— Это ничего.

Пауза.

— Но ты никому не рассказывай, а этому Кирюше блаженному скажи, что все будет благополучно. Да, больше ничего.

— Я так вам благодарен.

— За что же? Я… ничего…

— Милый! У вас чудные волосы. Я их беру себе. Они мои. Хорошо? А губы давно мои. Вы хмуритесь? Вы совсем маленький… — Боря целует Алешины волосы, потом лоб, потом губы. Алеша в кресле, голова откинута, глаза закрыты, точно спит. Руки безжизненно опущены. — Милый! Разве неприятно? — Боря опускается на колени, целует эти руки безжизненные. В комнате тихо совсем, огни не зажжены, сумерки.

— Нет, приятно, но…

— Без «но», ты — мой, совсем, да?

Алеша вздрагивает.

— Зажгите, зажгите огонь. Мне пора.

Шляпы, перчатки и руки без перчаток, козырьки, бинокли, лорнеты — все это точно вышивка на огромном полотне, где главное — голубое безоблачное небо. Выкайцев летит первым — это весть облетает аэродром; начинается волнение, перешептывание, ожидание.

— Здравствуйте Борис Арнольдович!

Боря оглядывается. Слегка бледнеет.

— Как? Вы? И вы здоровайтесь?

— Ведь все прошло. Вы еще сердитесь? Простите меня я больше, чем негодяй.

Боря как-то нерешительно протягивает руку.

— Вы удивлены?

— Конечно. — Боря растерян, не знает, как себя держать. Эдуард Францевич такой же только лицо немного бледное.

— Вы похудели.

— Да, я много перенес. Но теперь все равно. Я иду на войну. Я вам все расскажу.

— Это Выкайцев?

— Да.

Аэроплан Выкайцева плавно парит в вышине, вот он медленно переворачивается в воздухе. Все затаили дыхание Мертвая петля.

— Ужасно. Почему она называется мертвая?