На следующий день он уже отправился в дорогу. Путь его лежал в Испанию.

Эта испанская поездка стала первой официальной миссией Рубенса. Инфанта снабдила его необходимыми полномочиями, а ехал он по вызову мадридской хунты. Он уже давно перестал быть тем впечатлительным молодым человеком, впервые попавшим на Пиренейский полуостров, который вез чужие подарки и обижался на ревниво оттиравшего его дипломата. С той поры минуло четверть века. Ему исполнился 51 год. Теперь это был зрелый мужчина в самом расцвете сил, величайший художник своего времени. С собой он вез важные документы, составлявшие основу соглашения, способного изменить расстановку сил в Европе. И он собирался не просто вручить их испанскому королю, но добиться от монарха исполнения того дела, которому посвятил столько сил, и дождаться подписания соглашения с Англией.

Если это пресловутое соглашение и не сыграло сколько-нибудь заметной роли для хода Тридцатилетней войны, то для раскрытия личности Рубенса его значение поистине огромно. Работа над ним позволила ему проявить такие качества характера, как упорство и настойчивость, проницательность и жажда престижа, политический ум и философское отношение к жизни. Впоследствии, когда он резко прервет свою дипломатическую карьеру, нам станет ясно, что посольская деятельность интересовала его лишь постольку, поскольку отвечала его внутренним помыслам, оттеняла художественное творчество и казалась осуществлением юношеской мечты. Но все это имело для него значение лишь до тех пор, пока все его существо не захватила большая любовь, за которую ему пришлось бороться. В борьбе прошла вообще вся его жизнь, менялись лишь ее цели. В юности он стремился превзойти всех в живописи, в зрелом возрасте — в дипломатии, в последние годы жизни — в любви. Любой поворот в судьбе он умел обратить себе на пользу. Одинокий гений, он играл с этим миром, обратив его в подмостки собственных совершенств, дергал за веревочки фигуры и заставлял их поступать по его усмотрению, не покидая дома на Ваппере. К его честолюбию примешивался отчетливый дух стоицизма, благодаря которому он достойно держал удары судьбы и любое свое начинание обращал в успех. Художника он создал в себе сам; дипломатом стал без посторонней помощи. Но если генезис его искусства остается для нас полной загадкой, то за его успехами на общественном поприще мы легко можем проследить по его письмам, адресованным братьям Дюпюи — Пьеру и Жаку, — которые жили в Париже и служили ему своего рода «антеннами».

Эта переписка продолжалась многие годы и стала еще одним доказательством умения художника вести дела. Еженедельно общаясь с людьми, близкими к французскому королю, он ухитрился ни словом не обмолвиться о переговорах, которые вел с враждебной им стороной, одновременно сообщая достаточно интересных новостей, чтобы рассчитывать на взаимную любезность. Так, на протяжении всего 1627 года, когда он писал Пьеру Дюпюи раз в неделю, каждое письмо либо начиналось фразой о том, что ничего интересного не случилось, либо содержало упоминание об этом в дальнейшем тексте: «Новостей никаких нет», «Во Фландрии не происходит ничего значительного», 273 «Буду краток, потому что важных событий нет», 274 — и все это писалось в те самые дни, когда работа с Жербье по подготовке англо-испанского соглашения шла полным ходом! Разумеется, Пьер Дюпюи тоже не был простаком и умело дозировал информацию, сообщаемую доверенному лицу инфанты и деловому партнеру англичанина Жербье. Так, о франко-испанском соглашении он не проронил ни звука. Так или иначе, но этот обмен мнениями между умными и уважающими друг друга людьми, постепенно становившийся все более доверительным, дал Рубенсу возможность высказать свое непредвзятое суждение о сильных мира сего, с которыми его столкнула судьба, и свой взгляд на международную обстановку. Из этих же писем мы узнаем о некоторых «технических» подробностях его работы в качестве дипломата.

Держаться в курсе событий, происходящих в Европе, ему помогала целая сеть информаторов. С англичанином Жербье, итальянцем Скальей, датчанином Восбергеном, голландцем Яном он установил личные контакты. В своем антверпенском доме он поселил посланника Лотарингии и его английского коллегу Карлайла и оказывал им гостеприимство, пока их не приняли при эрцгерцогском дворе. Он получал новости из Рима и Германии, знал о финансовом положении султана и китайского императора. 275 Дом на канале Ваппер представлял собой нечто вроде приемной Брюссельского дворца и одновременно почтамта «до востребования». Чтобы успешно решать эти задачи, художник обзавелся целым арсеналом подручных средств, достойным настоящего тайного агента. Все свои письма и донесения он шифровал, причем с разными корреспондентами пользовался разным шифром. Для связи с Восбергеном, как он докладывал эрцгерцогине Изабелле, существовал свой тайный язык, для связи с Яном Брантом — свой; для Жербье — еще один. Последний исследователям удалось прочитать, и они установили, что знак 2х означал Скалья, n0 — Брюссель, 104 — инфанта, 105 — Спинола, 70 — Филипп IV, 00 — Карлтон, 89 — Соединенные Провинции, 87 — Бекингем, 34V41 67 37 57 59 — Голландия, 61 77 21 57 27 25 — Антверпен. 276 Имелись у него и свои «почтовые ящики»: посланник Вик в Париже, после отъезда передавший эстафету своему секретарю Леклерку, и несколько антикваров, например, Фрарен, Го, Антуан Сури, которые вместе с предметами искусства передавали адресатам пакеты с донесениями. Несмотря на официальное разрешение получать письма из Голландии, он предпочитал пользоваться адресом своего друга (впоследствии ставшего ему зятем) Арнольда Лундена. 277 Автор «Снятия со Креста» и «Преображения» тратил свой гений на выдумку таких вот трюков… Своих корреспондентов он просил подтверждать получение каждого письма, и сам всегда поступал так же. Случалось, его письма содержали компрометирующие сведения, и тогда в конце появлялась приписка с требованием сжечь письмо после прочтения, как в случае, когда он пытался через Жербье достать у Карлтона паспорт для проезда в Голландию. 278 Он никогда не открывал своим «контактам», куда собирался ехать и уж, конечно, не сообщал зачем. Так, перед поездкой в Испанию он уверял окружающих, что получил от короля заказ на портрет.

С годами он блестяще освоил не только эти «шпионские штучки», но и, что гораздо важнее, методы ведения переговоров: «В государственных делах, если хочешь добиться своей цели, всегда следует прибегать к способу компенсации одного… другим». 279 У него выработалась и своя политическая философия: «С опытом ко мне пришло понимание того, что достигнутый результат всегда соответствует вашим догадкам и предположениям, если последние основываются, с одной стороны, на вашем точном знании текущих дел, а с другой, на умении с осторожностью заглядывать в будущее». 280 Что ж, друзей, которые обеспечат точное знание текущих дел, у него хватало, что же касается осторожности в построении догадок, здесь все зависело только от него самого…

Уже не один год его жизненный маршрут пролегал в непосредственной близости от сильных мира сего. Придворные обычаи давно, с юности, не пугали его новизной. Он умел поступать по-своему, когда служил у Винченцо Гонзага, не поддался искушению спокойной жизни в Брюсселе. Он свято верил, что судьбами людей вершит милость великих, которая, в свою очередь, зависит от хитросплетения интриг, что денно и нощно рождаются в столкновении соперничающих, зачастую прямо враждебных интересов. Не потому ли его так обеспокоило затянувшееся пребывание Спинолы в Мадриде, по поводу которого он высказал ряд выстраданных мыслей, касающихся вопросов иерархии вообще? Он искренне веселился, узнав, какой торжественный прием устроили Спиноле в Ла-Рошели французы, его вчерашние враги из осажденной Бреды. И вот теперь генералиссимуса с почестями встречали в Мадриде. «Зная по личному опыту этот двор, я опасаюсь, что эта благосклонность окажется не долговечней его присутствия и обернется завистью и ревностью, едва там узрят его спину», 281 — писал он Пьеру Дюпюи, — ибо дружба царей, как уверяет Гораций, sunt men ignes suppositi cineri doloso * ». 282

Ему и раньше случалось высказывать раздражение «молокососами, которые нами управляют». Не питал он иллюзий и относительно тех народов, с представителями которых вел переговоры. Специальных замечаний о национальном характере французов у него нет, но принцип их политической стратегии он уловил и изложил с полной ясностью — Франция, по его мнению, в первую очередь стремилась навредить Габсбургам. Точно так же вела себя и Голландия: «в поисках альянсов голландцы руководствуются одним — ненавистью к Испании — и меняют друзей в зависимости от того, какой оборот принимают дела в этой стране». 283 Бекингем и Карл I ценили в нем исключительно интересного собеседника, что не мешало ему заклеймить «заносчивость» и «дикость» англичан, которые «дружат с богами и враждуют со всем миром». 284 С насмешкой он вспоминал, какими сокрушительными последствиями обернулись авантюры Бекингема на острове Ре и в Лa-Рошели и высказывал надежду, что они, быть может, научат того видеть «разницу между военным ремеслом и ловкостью царедворца». 285 Помпезный прием, устроенный в Лондоне герцогу, самым жалким образом бежавшему с французских берегов, вызывал у него язвительную иронию. 286 С не меньшей откровенностью высказывался он и об испанцах, осуждая их высокомерие, леность, безволие, непостоянство — качества, ввергшие Нидерланды в нищету и убожество. Суровой критики не избежали ни король, ни его министры, «вечно пребывающие в глубокой летаргии». 287 «Каждый, кому довелось иметь дело с испанцами, знает, что стоит показать им спину, как все свои обещания они мгновенно забывают». 288

Внук лавочника и сам неплохой делец, он строил свои суждения без нарочитой сложности, тем не менее жизнь часто подтверждала его прогнозы. Государству не хватает денег, потому что ими распоряжаются монархи, ничего не смыслящие в делах и легко попадающие в ростовщическую кабалу к банкирам. Почему в государственных финансах должны действовать другие принципы, нежели те, которыми руководствуется обычный антверпенский купец? «Торговец или, если угодно, отец семейства, дела которого несколько расстроились, редко сумеет подняться, а скорее окончательно разорится под грузом долгов, ведь чем ниже падает его кредит, тем выше растет и без того огромный процент заимодавца». 289 Он осуждал экономическую политику Филиппа IV, сгубившую Антверпен. «Огромное тело города чахнет на глазах и от истощения начинает пожирать само себя. С каждым днем тает число жителей; несчастное наше население лишено средств поддерживать жизнь с помощью ремесел или торговли. Остается лишь надеяться, что беды, в которых виновата наша собственная неосторожность, закончатся, если только не сбудется зловещий завет тиранов: пусть лучше друзья вымрут, лишь бы врагам стало хуже». 290 Чуть позже, в августе, он развил эту мысль дальше: «Город постепенно приходит в упадок и живет пока лишь за счет старых запасов. От торговли, которая могла бы его поддержать, не осталось и следа. Испанцы воображают, что, запретив торговлю, они ослабили врага. Какая ошибка! Все тяготы легли на плечи подданных короля […] Кардинал Ла Куэва непреклонен; он будет до последнего защищать свою вздорную идею, лишь бы остальные не догадались, что он просчитался». 291