— Не оправдывайся. Она ведь тебе в матери годится…

— Ну, вы преувеличиваете.

— Впрочем, тут дело не в тебе… Только…

Тетя Марта погрузилась в свои мысли и снова взялась за моток. И с лихорадочной поспешностью принялась мотать шерсть. Когда наконец руки Орельена освободились от оков салатного цвета, тетя притянула его к себе:

— Послушай, малыш… Обещай мне одну вещь…

— Конечно, тетя Марта, обещаю, все, что вам угодно…

— Ну так вот, обещай мне, что никогда, слышишь, никогда в этом доме в присутствии дяди ты не будешь упоминать даже имени этой госпожи Мельроз… обещаешь?

— Обещаю, тетя, но…

— Никаких «но»… И потом, пожалуйста, не сиди с таким идиотским видом. Если хочешь, я могу тебе объяснить.

— Я вас ни о чем не спрашиваю, но если…

— Это давняя история, детка. Очень, очень давняя история. Твой старый дурень дядюшка, словом, он, болван, ее до сих пор любит!

— Дядя? Госпожу Мельроз?

— Да, а ты что думал? Это началось уж не помню когда… лет двадцать назад… Конечно, это ее не молодит… Блезу тогда было уже сорок пять, если не больше… Вообрази себе… До этой поры он на женщин не обращал внимания, ему вполне хватало меня… Правда, я начала стареть…

— Тетя!

— Ты никогда не ревновал? Нет? Еще не ревновал? Так вот, слушай, ревность — это, как бы тебе объяснить, это как будто тебя до крови колют иголками… колют без передышки. Слава богу, у меня это давно прошло!

— Тетя, я просто в отчаянии, если бы я только знал…

— Я же тебе говорю о прошлом, у меня это давно прошло. А вот у него, у дурака, нет. Когда она где-нибудь играет, он говорит, что идет сразиться в шахматы… А я… Слава тебе господи, что этой шлюхе не так-то уж часто дают роли! А какое у него на следующий день бывает лицо!

— Если бы я только мог подозревать…

— Не извиняйся, пожалуйста, но ты разболтался некстати, да еще как некстати! Вот я и предпочла тебе прямо сказать, чтобы ты, чего доброго, снова не попал впросак… Все-таки я верю, что в двадцать лет Блез был в меня влюблен… Но иногда… Он об этом и не подозревает… Ты пойми, я бы закрыла глаза, если бы речь шла о какой-нибудь славной честной девушке, только не об этой кобыле… Впрочем, она для него слишком молода… Потом, видишь ли, она умела извлечь пользу из каждой своей связи, каждый мужчина ей на что-нибудь годился. Блез, например, помог ей избавиться от акцента…

— Какого акцента?

— Ну конечно, теперь у нее изумительно выделанный голос, дикция прямо как у пишущей машинки. Не ахти как приятно иметь выговор рыночной торговки. Звалась она тогда Амели Розье. Наш дурень называл ее Мели… Отсюда и пошло Роза Мельроз…

— Так вот оно что…

— Нет, кроме шуток, разве я тебе ничего не говорила? Ах, не думай, пожалуйста, что я и теперь ревную. Для того, чтобы ревновать, надо знать, к кому ревнуешь. Про нее говорят, что она умная. И про меня тоже говорили, тогда у меня еще не было расширения вен…

Береника была очень разочарована живописью Амберьо. Ей мечталось, что она откроет нового художника. А художник оказался таким, как и все. В общем, академическая манера. Все, что он показывал ей, производило впечатление не так картин, как этюдов к разным картинам. Очень тщательно выписаны отдельные детали, лица, предметы. И снова то же самое, только по-иному скомпоновано. Приглядываясь к работам Амберьо, зритель начинал понимать основную задачу художника — втиснуть, пусть ценою десятка попыток, на ограниченное поле холста разом десяток сцен и разом три фона, на котором они разыгрываются; в его манере поражало причудливое нагромождение незначительных сценок, фруктов, утвари, улиц. Он был типичным художником большого города. Однако странности особенно чувствовались в композиции. В остальном он был традиционен, умерен. Только слушая комментарии дяди Блеза, можно было угадать его скрытый замысел («Видите вон того человека? Он испугался и сейчас старается скрыть испуг»). Впрочем, говорил он скорее как скульптор, чем как художник, ибо старался в рисунке передать еще не начатое или уже законченное движение.

— Видите эту раковину? — спросил он. — Узнали?

Береника не узнала раковины. И с удивлением взглянула на Амберьо.

— На картине у Орельена. Это этюд раковины, которая лежит там на подоконнике.

Береника не могла даже припомнить, была ли там вообще раковина.

— Ну как же так, рядом с пудреницей. Разве Орельен вам о ней ничего не говорил? Но ведь картина останется непонятной, если не уловить, что самое важное там раковина…

— Простите, пожалуйста, — проговорила Береника, — но Орельен…

— Ясно, Орельен говорил вам совсем о другом, а я-то, старый дурак… Но, видите ли, именно из-за этой раковины я и подарил ему картину. Раковина принадлежала его матери… Мать Орельена была настоящая красавица…

— Об этом он мне говорил.

— И на ее туалетном столике лежала эта розово-коричневая раковина… валялась среди баночек с румянами, мне всегда это казалось весьма примечательным… Она любила слушать шум моря, сидя перед зеркалом.

Если бы художники умели так рисовать, как умеют говорить. Береника с интересом взглянула на Блеза. Он пояснил: