— Кто в вашем обществе не почувствовал того же…

— Не говорите глупостей! Однако вы танцуете как бог! Оценить ситуацию сразу же, с первого взгляда — свидетельство такой деликатности с вашей стороны…

— У него будет определенное общественное положение, впрочем, вполне заслуженное… его продукция безупречна… я наводил справки. У меня ведь много друзей-женщин…

— Оно и видно, восхитительное чудовище!

— Уверяю вас, я просто делаю выгодное дело, и вовсе не за что меня благодарить… Ах, вы слишком меня захвалили, а я вот наступил вам на ногу…

— Я должна вам сказать… Благословенны будут небеса! Вы просто сам господь бог во плоти… Только вы чуточку отодвиньтесь, а то на нас смотрят.

Они вернулись к столику.

— Вы поглядите на нее, дорогой. Кто ради нее не пойдет на адские муки?

Услышав галантное предположение доктора Декера, Лертилуа вышел из задумчивости и на мгновение расстался с Береникой. Его поразила улыбка Эдмона. Он вспомнил внезапное появление Барбентана в коридоре «Казино» всего каких-нибудь два часа назад. До чего же не простая штука — люди.

Подойдя к столику, Роза нагнулась к мужу:

— Ну, господин директор, видели вы, как танцует ваш компаньон? Хотя удивительного тут ничего нет, он брал уроки у Мичина.

На что Барбентан любезно возразил:

— Не говоря уже о том уроке, который вы сейчас мне преподали.

Теперь наступил черед Лертилуа пригласить на танец госпожу Мельроз. Она казалась невесомой, поразительно невесомой для женщины такого высокого роста. И удивительно умное тело, которое заранее угадывало намерения партнера, и тот невольно начинал верить, что оно покорно его воле. На самом же деле Роза направляла кавалера, хотя внешне лишь следовала его безмолвному приказу. Должно быть, то же происходило и в жизни. Она в совершенстве владела изумительным даром держать на расстоянии мужчину и льнуть к танцору, и была потому подобна призывной песне. Целомудренная сдержанность юной девушки и дерзость дразнящих прикосновений, которые кажутся чисто случайными, в которые не веришь, думаешь, что они лишь примерещились: обманчивая и мимолетная близость, заставляющая кавалера тут же упрекать себя за слишком вольные и заносчивые мысли. Ведя свою даму между столиков, Орельен вдруг оглянулся и встретился глазами с Симоной. Он побагровел. На мгновение он забыл о Беренике.

— Впервые в жизни мне попался такой молчаливый партнер.

— Простите, пожалуйста…

— Да за что же? Раз вы от природы неразговорчивы… Самое ужасное, когда люди себя принуждают…

Розе так и не удалось присесть: Эдмон на лету подхватил ее, и они снова пошли танцевать.

— Как, хорош? Я говорю о нашем соблазнителе Лертилуа, — начал Барбентан.

— Не плох…

— Ну, знаете, это слишком слабо! Все женщины от него без ума…

— Только не я… Не знаю, о каких женщинах вы говорите. Я лично нахожу, что у него слишком крупные черты лица, слишком крупные… словом, несколько вульгарные…

— Вам не угодишь…

— Да, мне трудно угодить… Я предпочитаю мужчин, как бы лучше выразиться? — более телесных… А тут, понимаете ли, нельзя даже ущипнуть… Сплошные мускулы.

— Вы правы, наш Орельен атлет… И элегантен к тому же.

— Не спорю, он действительно хорош в костюме… Но мне нравятся мужчины, которые хороши сами по себе. Короче, как женщина я создана для сутенеров.

— Что же прикажете делать нам, не имеющим счастья ими быть!

Вдруг он слишком остро почувствовал ее присутствие. Причиной этого было то, что Роза со свойственной актерам склонностью перевоплощаться, играть даже в обыденной жизни, вживаться в чувства изображаемого героя, вдруг забылась, совершенно бессознательно утратила свою светскую сдержанность: на его глазах она превратилась в уличную девку. И шепнула:

— А сам-то ты кто, дружок?

Мадам Дювинь сердито пробормотала:

— Если бы не мосье, разве бы я из дома вышла?

И действительно, стояла мерзкая погода: началась оттепель, в Париже снег лежит недолго. Шлепая по зловонной грязи и боязливо косясь на здание морга, который в те времена еще помещался на самом мысу Сен-Луи, экономка господина Лертилуа подумала: все-таки странно получается с погодой — при оттепели куда холоднее, чем при настоящем морозе. Мерзкая сырость! Плотнее закутавшись в черную вязаную шаль, мадам Дювинь ускорила шаг. Ее и так немножко задержали на левом берегу в доме, где она тоже вела хозяйство, посвящая ему утренние часы, до того как отправиться на остров Сен-Луи к господину Лертилуа. Эти давно пришедшие в упадок кварталы составляют, быть может, одну из главных прелестей Парижа. Многие из них постепенно перешли из ранга аристократических в ранг коммерческих, в них ютится теперь бедный люд, но фронтоны, двери, дворы, лестницы еще хранят былое величие и грусть о прошедших днях. Не случайно это некогда банальное великолепие так пленяет еще и сегодня, дело тут не только в красоте, и не в годах, нет, — особую прелесть таким кварталам придает какая-нибудь старая вывеска, осыпавшийся карниз, сама их убогость. Что же касается острова Сен-Луи, где лишь немногие дома были построены в период его расцвета, то этому каменному кораблю, отрезанному от города лентой реки, удалось счастливо избежать позорной близости торгашей. Его обошла стороной коммерческая жизнь огромного города и в этой, если так можно выразиться, островной деревушке все магазины, необходимые для существования, разместились на главной улице, на улице Сен-Луи-ан-л'Иль, у которой вечно такой вид, точно она стыдится нести пищеварительные функции в столь благородном организме. Здесь селятся лавочники, ремесленники, простонародье. Идущие по обе ее стороны переулочки выходят на набережные, на настоящие набережные, и почти сплошь застроены старыми особняками, где и по сей день живут впавшие в нищету дворянские семьи, буржуа, втайне взыскующие аристократизма, художники, законоведы, американцы — эти последние по причине высокого курса доллара; и среди этих строений, которые были радостью декораторов и прибежищем бедняков, ожидающих наследства, выросли в конце XIX века доходные дома, впоследствии переоборудованные — их сдавали жильцам вроде Орельена, князя Р., поэтессы Мари де Брейль, бывшего министра Тибо де Лакур и многих других вам известных.

Прежде чем подняться к господину Лертилуа, мадам Дювинь забежала на улицу Сен-Луи. Из-за воскресного дня в лавках была невообразимая толчея. Мадам Дювинь купила в молочной десяток яиц и заодно расплатилась за молоко. И покупатели и продавцы только и говорили о происшествии, случившемся нынче ночью. Мадам Дювинь пропустила рассказ мимо ушей и лишь в москательной, куда забежала купить скребок для кастрюль — старый никуда не годился, — ей удалось понять, о чем идет речь: судовщики вытащили из воды труп какой-то несчастной дамы — и, вообразите себе, в бальном платье! — по всему видно, что только недавно попала в воду; тут уж начинались всякие подробности, которые, переходя из уст в уста, менялись до неузнаваемости, так что под конец у дамы оказался отрубленным палец: должно быть, хотели снять кольцо. Значит, тут дело нечисто, замешаны убийцы. К сожалению, мадам Дювинь так и не удалось дослушать историю до конца, приходилось спешить. Ветер сбивал с ног. Что за проклятая погода! Мадам Дювинь остановилась в подъезде у каморки привратника. Сам привратник протирал тряпкой стены.

— Добрый день, мосье Мишю!

Мосье Мишю давно уже перевалило за полсотни, но он был достаточно бодр для своих лет хоть и невысок ростом, к тому же на редкость волосат; седые пышные усы свисали из-под картофелеобразного носа, а на правой щеке лиловело родимое пятно величиной с монету в десять су. Раньше он служил контролером в трамвайном управлении, но ушел на покой и помогал теперь по дому мадам Мишю. Ему очень хотелось работать у господина Лертилуа, но тот как назло держал экономку. Поэтому мосье Мишю пламенно ненавидел мадам Дювинь. В ответ на ее приветствие он что-то пробурчал, небрежно притронувшись к каскетке, — мол, ходят тут всякие, еще любезничай с ними. Однако не удержался и сообщил: