— Да, Уотерз был прав. Он все сказал правильно. Он мне только что рассказал, что тут происходит. У тебя совсем нет стыда. Ладно, я позволяю себе некоторые вольности, но это вольности среди своих, я не предаю своего класса. А ты роешься в отбросах. И вот что я еще скажу тебе. Ты всегда хотела быть свободной, так вот, путь теперь открыт, и для Милли тоже, потому что у меня есть письмо от Арнольда. Он связывался со стряпчими, дом будет продан. Армия не приняла предложения, и он выставляется на продажу на открытый рынок, а это значит, что и сторожка тоже. Так что тебе есть о чем подумать, верно, сестричка? Может, тебя возьмет твой умелец, и Милли прихватит?

— Возможно, он так и сделает.

— Только посмей. — Он стал наступать на нее. — Если бы я знал, что ты опозоришь наш дом, связавшись с ним, я бы вас обеих пристрелил.

— Ах, какой же ты храбрый мальчик. Но это не ты говоришь, а твоя военная форма говорит. Как сказал Роберт, ты просто мокрая курица. Совсем вроде отца, одни слова. У Магги была поговорка: он весь из ветра и воды, и это про тебя. А теперь дай мне пройти, не то я довершу то, что начал Брэдли...

В ее лице было что-то такое, что он побоялся еще раз схватить ее, хотя ему очень хотелось сделать это. Она вышла во двор, но Роберта нигде не было видно.

Она не стала заходить в дом через кухню, она боялась, что не сумеет сдержаться, столкнувшись с Дейвом или Пегги Уотерз, потому что Дейв наверняка следил за ней и сообщил Стенли, что она с Робертом в кладовке при конюшне. Ну что ж, судя по последним новостям, она скоро отделается от них всех. Но что она собирается делать? Если бы приходилось думать только об одной себе, она знала бы, что делать. Но есть еще Милли. Боже всемогущий, если бы только был у нее кто-то, к кому можно было бы пойти, кто-нибудь, с кем можно было бы поделиться, какая-нибудь женщина, с которой можно было бы поговорить. Была раньше Пегги, но Пегги теперь не на ее стороне...

Проходя мимо двери комнаты Милли, она услышала, что с ней разговаривает Руфи, и не стала заходить, а прошла прямо в свою комнату, разделась, сполоснула лицо холодной водой и села у окна.

Нужно было подумать, подумать о том, что она должна сделать. Однако ее мозг не хотел подчиняться и уносил ее назад, к тому мимолетному моменту, когда она в первый раз в жизни узнала, что такое настоящий поцелуй, мужские объятья, настоящая любовь. Это было самое чудесное чувство, и всего какой-то миг, потому что его тут же облили грязью. А потом эта драка. Роберт убил бы его. Оба потеряли голову от ярости, но Роберт пришел просто в неописуемое неистовство. Стал бы мужчина ее класса так драться из-за женщины? Да, Стенли подрался. Но нет, он ведь дрался вовсе не из-за нее, он дрался из-за того, что вообразил, будто она уронила его так называемую честь.

Она сидела, думала, и ей пришло в голову что в Роберте есть черты, которых она не знает. Он был человеком гордым, а прежде она не могла бы себе представить, что у людей из рабочего класса может быть гордость. Она вообще мало что представляла себе, она никогда не заглядывала дальше своего дома, не всматривалась в людей, живших и работавших в нем, ее мирок был очень узок и эгоцентричен... и она устала от него. О боже, как это верно, она давно уже безумно устала от него.

Роберт намеревается вступить в армию. Она может никогда больше не увидеть его, пройдет совсем немного времени, и он, как и тысячи других, будет лежать искалеченным трупом. О, господи, о чем она только думает?

Она встала и принялась ходить по комнате...

Около четырех часов в дверь раздался стук, и после того, как она сказала: «Войдите», к ее удивлению, в комнату вошел Стенли. Он держался очень натянуто, губы и скулы побелели, но он не был больше настроен агрессивно. Он стоял в середине комнаты, смотрел на нее и говорил:

— Я... Мне нужно уезжать. Я сегодня дежурю.

Ей вдруг захотелось игриво бросить: «Ну, ладно, не заставляй ее ждать», но она только отвернулась от него и снова уставилась в окно, подле которого сидела до его прихода.

— Послушай. — Он шагнул к ней. — Я... хотел сказать, что сожалею о происшедшем. Я понимаю... ну, что ты, наверное, чувствовала одиночество и забылась.

Она повернулась не вставая и воскликнула:

— Я не забывалась!

Он скрипнул зубами и проговорил:

— Тогда тебе должно быть еще более стыдно. — Было видно, что он все еще старается сдерживаться, потому что, ударяя рукой по руке, он продолжал: — Ты же знаешь, Агнес, что не можешь этого делать. Связаться с человеком не своего круга — просто гибельный шаг, и ты это знаешь. Если уж тебе невмоготу и ты должна немного погрешить, найдется сколько угодно ребят, которые только будут рады...

Он быстро отступил назад, когда она вскочила с диванчика и набросилась на него:

— Рады услужить мне, а? Ты это хочешь сказать, верно? Если это так, то почему же ты никого не приводил в дом и не выстраивал в ряд, чтобы мне было из кого выбирать? Ты когда-нибудь приводил сюда своих друзей? Ну, что ты, у тебя не было времени, у тебя дела где-то там, на стороне. Кстати, это прекрасная мысль, почему бы тебе не попросить миссис Лекомб присылать мне тех, кто ей не нужен? Я так понимаю, что сейчас модно пускать их по кругу, я имею в виду мужчин, поскольку выбор становится невелик, ведь лучшие на фронте или мертвы.