Козина, родом из богатого крестьянского двора, старинного и всеми уважаемого рода, с детства подружился с сыном простого волынщика. Когда юный Козина пас коров, его неизменно сопровождал маленький Ржегуржек. Козина предпочитал его всем другим сверстникам, и если собирался побродить, то каждый раз направлялся к одинокой хатке волынщика.

Когда же оба стали взрослыми парнями и начали приударять за девушками, Искра сделался поверенным Яна, а женитьба Яна, которой немало посодействовал веселый волынщик, только укрепила дружбу между молодыми людьми.

Никому Козина так не доверял, как Искре, и никто так часто не выручал его, как Искра.

Оба друга шагали сейчас по направлению к лесу.

После бурной ночи настал ясный солнечный день — редкий день в ноябре. Рассеялись носившиеся еще с утра по небу тучи, ярко светило солнце, и в прозрачном воздухе отчетливо рисовались вершины Шумавы и Чешского Леса. Из лесной чащи доносился порой протяжный, глуховатый гул.

Молодые ходы ничего не замечали. Они молча шагали рядом, погруженные каждый в свои мысли. При других обстоятельствах Искра начал бы разговор какой-нибудь шуткой, но сегодня —а своего друга он знал хорошо — подобная шутка была бы не к месту. Он видел, что с Козиной случилось что-то серьезное. И когда они дошли до опушки, волынщик остановился, повернулся к приятелю и, взглянув ему прямо в лицо своими веселыми глазами, сказал с сердечным участием:

— Эй, дружище, что молчишь, будто у тебя язык отнялся? Ну, выкладывай!

— Искра, скажи чистую правду —что случилось? Что люди говорят обо мне? Что я никчемный парень, так?

— Вот дурень-то! С чего ты взял?

— Ведь родная мать и та мне не верит…

— Как же так?

Теперь остановился Козина. Он повернул к волынщику свое опечаленное лицо.

— Да, да, я не могу больше такого выносить. Это лежит у меня камнем на сердце. Все меня бабой считают. Сыка, дядя драженовский, мать,—все, и ты тоже, наверное! Но вы сами еще большие бабы, потому что никто из вас не хочет сказать мне все в глаза! Господи боже! Если бы вы только знали…

— Да что с тобой, Ян? Что ты плетешь?

— Не удивительно… Слушай, Искра! Я расскажу тебе…

Он на мгновение умолк, затем начал рассказывать. Друзья шли неторопливыми шагами по опушке. Козина рассказывал о вчерашнем вечере, о гостях, постучавшихся к его матери, о том, что он видел в окне и как он все время ждал, что и его позовут, но гости ушли, не вспомнив о нем, словно его и не было в усадьбе, а утром мать сделала вид, будто ничего не случилось, не доверяя ему.

Козина говорил с большим жаром, и волнение его все возрастало.

— Старухе доверяют, а мне нет. Видно, у них есть на это причины, но все-таки они не должны были так поступать. Они думают,—как женился на Ганке, так переменился, не тот парень стал, не та кровь в жилах. Прежде на панов как черт рычал, а теперь… велят ему ходить вверх ногами — пойдет и слова не скажет. Это правда, я стал другой, не такой, как прежде. Кое-что изменилось. Прежде мне все было нипочем. И панам немало от меня доставалось. А теперь боюсь — начну, не сдержусь, как бы чего не вышло. Загублю жену и детей, а дети… если бы ты знал, Искра, что значит любить детей! И все-таки кровь во мне закипала каждый раз, когда я видел, как паны обращаются с нами, как топчут в грязь нас и наши права. И я рвался постоянно на части, не знал, что делать. Не раз я хотел начать, поднять голос, когда вспоминал о покойном отце. Помнишь, как пришло повеление из Вены, что наши права—ничто? Я был еще мальчишкой. В городе, в нашем замке читали эту бумагу, где ходам предписывалось регрейшт зИепОит — так это по-латыни. Я хорошо помню эти слова. Туда созвали всех ходских старост и именитых людей. И я помню, как все кричали, когда читали эту бумагу. Особенно поднялся крик, когда краевой гетман объявил, что отныне ходы должны вечно молчать, так, мол, велят эти два латинские слова.

Никто не поверил, и мой отец тоже. Бедняга схватил меня за руку и сказал: «Ну-ка, прибавь шагу, сынок!» Мы пошли к настоятелю. Отец спросил его, что эти латинские слова означают по-нашему. Настоятель сказал то же самое, что и гетман, и тогда отец схватился за свою седую голову и заплакал. Всю дорогу домой горевали старики и больше всего кляли это самое, ибо нет несправедливости страшнее, чем когда человек защищаться не смеет! Несколько дней отец ходил, как убитый, ни с кем не говорил ни слова. Наконец, вернулся раз из леса, да как ударит чеканом по столу, да как закричит: «Нет, это еще не аминь! Настанет день, и кто-нибудь начнет, и прольется кровь!»

Молодой крестьянин остановился, перевел дыхание и задумался на несколько мгновений. Глаза его горели, лицо раскраснелось.

— Я не могу, братец милый,—начал он снова,—не могу забыть… С тех пор как я стал постарше, я все время думал об этом, и чем дальше, тем больше. Кто-то должен начать,—эта мысль неотступно стояла в голове, и я решил, что начать суждено мне. Я не забывал и отцовское предсказание о том, что прольется кровь. Я не боялся за себя. Пусть я погибну, лишь бы помочь другим, думал я. Подожди, пока не станешь хозяином, говорил я себе… Ну, дальше ты знаешь… Из-за Ганки я забыл все на свете, а там еще пошли дети. Но те старые мысли меня не покидали ни днем, ни ночью. Только… что из этого вышло? Я хотел сделать как лучше, а вышло, так что родная мать не доверяет, словно я не настоящий ход…

— Ну, так плохо они о тебе не думают. Ведь дело происходило ночью…

— Нечего мне зубы заговаривать.

— Да чего ты мучаешь себя? Придет время…

— Вот-вот, и ты такой же, как все! Придет время… а мы пока все проспим.

— Я проспать не хочу, только думаю — если гончая зарвется, попадет волку в пасть.

— Уговорами волка не возьмешь. Хочешь не хочешь, а до драки дойдет. Кто-нибудь должен начать, если мы не хотим быть рабами. И не будем мы ими! —горячо добавил Козина.