Не остался он равнодушным и к чарам дочери Д. О., четырнадцатилетней Эстер, черноволосой красавицы с белоснежной кожей и неровными зубами. Но зубы, равно как и ноги, не являлись для Казановы главными определяющими женской красоты, тем более что в остальном Эстер, по его мнению, была само совершенство. У совершенства был бойкий нрав, она умела поддерживать беседу, недурно играла на клавесине, вела себя свободно, для дружеского поцелуя подставляла губы, а не щечку, но определенных границ не переступала и, будучи благоразумной и послушной дочерью, не влюблялась и терпеливо ждала, когда папенька выберет ей мужа. Разумеется, Казанова не мог не влюбиться по уши в такое чудо. Внимание нового друга дома девушке льстило, тем более что праздный венецианец, в отличие от вечно занятого батюшки, был готов сопровождать ее везде: на прогулку, на концерт, на каток. Голландскими приличиями это дозволялось, и никаких мыслей об иных, нежели дружеских, отношениях ни у кого не возникало. Впрочем, нет, возникало — у самого Соблазнителя, но Эстер их не замечала или делала вид, что не замечает, и вела себя по-прежнему свободно и ровно, позволяя пылкому поклоннику время от времени целовать ее в хорошенькие алые губки.

Не привыкшему к воздержанию Соблазнителю, вынужденному исполнять роль воздыхателя, приходилось удовлетворять свои страсти в борделях. В одном из них он встретил спившуюся проститутку, лицо которой показалось ему до боли знакомым. Просидев не менее часа в низкопробном притоне и наблюдая за растрепанной белокурой жрицей продажной любви, пристававшей к каждому, кто переступал порог заведения, он наконец вспомнил: Лючия! Девочка, дочь привратника из Пазеано, приносившая ему по утрам полотенце и свежую воду для умывания! Он соблазнил ее от чистого сердца, от хорошего настроения, от желания подарить ей радость чувственной любви, нисколько не думая о возможных плачевных последствиях своего поступка. Кто же в хорошую погоду вспоминает о дожде! Через год он узнал, что вскоре после его отъезда Лючия, узнав о своей беременности, сбежала из дома. По этому поводу Соблазнитель немного погоревал, а потом сделал вывод, что лучше иметь дело с замужними особами: тем, по крайней мере, не нужно опасаться последствий любовных игр. Больше всего самолюбивому венецианцу было неприятно сознавать, что ступившая на дурную дорожку несчастная девица будет проклинать его как виновника своего падения. Соблазнитель не любил, когда о нем отзывались дурно, даже когда отзывы эти были более чем справедливы; мысль о том, что кто-то может посчитать его действия неправедными, раздражала его. Неожиданная встреча пробудила в нем давно забытые воспоминания и чувство досады. Лючия узнала его и, похоже, обрадовалась, во всяком случае, на ее одутловатом лице появилось некое подобие улыбки. «Ей должно быть не более тридцати трех, но дать можно все пятьдесят, а женщине всегда столько лет, на сколько она выглядит», — рассуждал про себя Казанова, с отвращением глядя на свою бывшую возлюбленную. Он выслушал вполуха незамысловатую историю ее падения и нисколько не заинтересовался сообщением о том, что после ее бегства из дома у нее родилась очаровательная дочь. В конце концов он дал ей денег и попросил более его не беспокоить.

В Амстердаме Казанову поджидала еще одна встреча с прошлым. Однажды, сопровождая Эстер на концерт, он узнал в выступавшей певице Терезу Имер, бывшую возлюбленную его первого знатного покровителя сенатора Малипьеро. После того как Малипьеро, застав Терезу у него в объятиях, поколотил его тростью и отказал ему от дома, он всего раз виделся с ней, и случилось это лет шесть-семь тому назад, когда та, уже будучи женой танцовщика Помпеати, приезжала в Венецию. Теперь дела Терезы явно шли неважно: после выступления она пошла по рядам зрителей с тарелочкой. Заметив, с каким вниманием ее спутник разглядывает актрису, Эстер тотчас рассказала ему все, что знала о ней сама. Певица разъезжала по Голландии, принимая участие в публичных концертах, после которых обходила публику, от щедрости которой и зависело ее благосостояние. Сначала она делала неплохие сборы, но потом к ней привыкли, и поток пожертвований начал иссякать. Покровителя у нее не было, но ходили слухи, что в каждом городе она заводила себе молодых любовников, вытягивавших из нее те небольшие деньги, которые она получала за выступления. Преисполнившись жалости, Казанова приготовил двадцать дукатов, и когда Тереза поравнялась с ним, бросил их на тарелку. Тут он заметил, что следом за ней идет девочка лет пяти-шести, как две капли воды похожая на него самого. Сходство девочки с Казановой поразило даже Эстер. «Да это просто ваша копия!» — воскликнула она. «Случай нередко готовит нам сюрпризы там, где мы их не ждем», — туманно ответил ей Соблазнитель.

Вечером Тереза с Софи пришла к Казанове в гостиницу. После сытного ужина девочка уснула, а Тереза и Джакомо предались воспоминаниям. Венецианка утверждала, что Софи действительно дочь Казановы, родившаяся в положенный срок после их любовных свиданий в Венеции в 1753 году. Поверил ей Соблазнитель или нет — неизвестно, но судя по тому, что ему нравилось, когда девочка называла его папой, он склонен был ей поверить. Ряд биографов Казановы с цифрами в руках доказывают, что Софи никак не могла быть дочерью Казановы, ибо между его последним свиданием с Терезой и рождением девочки прошло не девять месяцев, а значительно больше. Северянка Эстер в любом случае могла обнаружить сходство между маленькой итальянкой и Казановой — хотя бы потому, что и тот и другая были черноволосы, кудрявы, черноглазы и смуглокожи. Тем не менее Соблазнитель проявил интерес не только к все еще привлекательной матери (Тереза была старше его на три года), но и к дочери. Он даже предложил взять ее к себе, дабы дать ей достойное воспитание. Тереза подарила Казанове свою любовь, но Софи отдать отказалась, уверяя, что девочка — единственная ее утеха в жизни. Взамен она предложила ему взять с собой в Париж ее двенадцатилетнего сына, отцом которого был покойный Помпеати. Мальчик содержался в пансионе, но она больше не могла платить за него и опасалась, что его или выкинут на улицу, или заставят исполнять обязанности лакея. Не умея отказывать женщинам, Казанова согласился. Забегая вперед, скажем, что в Париже он передал мальчика маркизе д’Юрфе, поместившей его в пансион, где обучались ее племянники. Злые языки утверждали, что прежде чем отдать юного Помпеати в пансион, маркиза сделала его своим любовником. Казанова также отмечал, что заставал мальчика в объятиях маркизы, хотя сей факт беспокоил его гораздо меньше, нежели испанское имя Аранда, которым маркиза назвала мальчика, помещая его в пансион.

Хождение по борделям и связь с Терезой никак не влияли на любовь Казановы к Эстер. Соблазнитель придумывал сотни способов, чтобы доставить удовольствие возлюбленной, но отношения их, можно сказать, топтались на месте. Даже залечивая синяки и шишки Соблазнителя, полученные им после похода на каток, где тот впервые встал на коньки, Эстер была мила, нежна, раскованна, но не более того. «Мужчина может любить только в надежде на ответную любовь», — писал Казанова о своем романе с Эстер. Надежда жила, и Соблазнитель продолжал измысливать новые развлечения для Эстер, зная, что умение слушать, дарить подарки и забавлять ценится женщинами особенно высоко. На помощь вновь был призван оракул. И Эстер, и ее отец, подобно большинству своих современников, интересовались магией, и в частности, искусством предсказания. Узнав, что у Казановы есть свой оракул, способный угадывать будущее, Д. О. попросил его составить для дочери гороскоп. Не будучи силен в гороскопах, тот в ответ предложил обучить Эстер самостоятельно общаться с оракулом, то есть составлять пирамиды цифр, с помощью которых можно задавать оракулу вопросы и получать от него ответы. Идея пришлась Эстер по вкусу, и она с увлечением начала постигать «тайну, доверенную Казанове старым мудрым испанским отшельником». А вскоре Его Величество Случай предоставил Соблазнителю поистине фантастическую возможность проявить свои таланты и завоевать восхищение не только Эстер, но и ее отца.

Поднимаясь на второй этаж дома Д. О., Казанова увидел валявшееся на ступеньке зеленое портмоне; нагнувшись, чтобы поднять его, он неловко оступился, портмоне выскользнуло у него из рук и провалилось в широкий проем между ступенями. Решив сообщить о находке хозяину, он вошел к нему в кабинет и застал его в совершенно подавленном настроении. Оказалось, что Д. О. потерял портмоне с важными документами и банковскими билетами на сумму в сорок тысяч фунтов. Мгновенно сообразив, какой уникальный шанс предоставляет ему Фортуна, Казанова предложил обратиться к оракулу за советом, где искать пропавшее портмоне. Желая продемонстрировать свои способности, а также для чистоты эксперимента, он попросил сделать это Эстер. Красавица уверенно перевела записанный на бумаге вопрос в цифры, а затем столь же уверенно расшифровала ответ, предоставленный ей Казановой в виде все тех же цифр. Оракул сообщал, что искать следует под пятой ступенью лестницы, ведущей на второй этаж. Когда, согласно указаниям оракула, бумажник был извлечен из-под лестницы, Д. О. на радостях вручил Эстер и Казанове по две бумажки, стоимостью в тысячу фунтов каждая. Галантный кавалер принялся отказываться и пытаться отдать свой приз Эстер, уверяя, что находка бумажника не является его заслугой. Однако Д. О. не желал ничего слушать. Восхищенный финансист преисполнился такого почтения к венецианцу, что немедленно занялся его делом, а именно поиском покупателей королевских неликвидов, пока еще не проданных Казановой. Впрочем, покупателей он нашел, но цена, которую те были готовы заплатить, не устраивала д’Афри и его парижских патронов. Они полагали, что война скоро закончится и французские ценные бумаги вновь поднимутся в цене, и они боялись продешевить.

Финансист и торговец Д. О. также был судовладельцем.

Об одном из его кораблей давно не было никаких известий, и он чрезвычайно тревожился о нем: по всем расчетам корабль этот должен был уже прибыть в Голландию. Поверив во всеведущего оракула, Д. О. стал просить Казанову узнать у него о судьбе его корабля. Он хотел знать, следует ли ожидать его возвращения, или же он потерпел крушение, и пора думать о том, чтобы возместить понесенные убытки. Соблазнитель долго отказывался: корабль, вышедший в море, повинуется стихиям, они могут вступить в единоборство с оракулом и скрыть от его взора корабль. Д. О. продолжал уговаривать, и Соблазнитель согласился. Ответ оракул дал весьма уклончивый: скорее всего, корабль все же прибудет в Амстердам, однако если в ближайшее время этого не произойдет, значит, он затонул где-то в южных морях. Д. О. приободрился, а меньше чем через две недели долгожданное судно действительно вошло в порт. На радостях финансист вручил Казанове два чека — на сто и двести тысяч флоринов; такова была его доля, причитавшаяся ему после продажи привезенного на корабле груза. Д. О. сделал Казанове и еще один подарок: нашел ему покупателя на королевские процентные бумаги, готового заплатить за них восемнадцать миллионов двести тысяч, из которых десять миллионов были наличными, а остаток — ликвидными ценными бумагами повышенного спроса, так что убыток казне был равен всего девяти процентам. Подобная потеря была поистине ничтожна, и на нее тотчас согласились и д’Афри, и прочие министры.

Миссия Казановы была выполнена, и он мог возвращаться в Париж. Но Д. О. не хотел отпускать Соблазнителя, он даже предложил ему совместно основать банк, дабы венецианец занимался прогнозированием, то есть предсказаниями, а Д. О., используя его прогнозы, то есть ответы оракула, совершал бы успешные финансовые операции. Желая привязать к себе ясновидца и оставить его в Голландии, Д. О. предложил ему жениться на его дочери. Слово «женитьба» всегда настораживало Соблазнителя. Да и жизнь в уютной Голландии казалась ему скучной и недостаточно шикарной. Чар юной Эстер было недостаточно для превращения Казановы в домоседа и банкира. Однако напрямую отвергать столь заманчивое предложение не хотелось, тем более что голландский торговец продолжал осыпать его дарами, а красавица Эстер искренне радовалась выбору отца. Наконец было решено, что Казанова вернется в Париж, отчитается за продажу ценных бумаг и вернется в Амстердам. На прощание Эстер подарила жениху два тысячефунтовых банковских билета из достопамятного портмоне, некогда врученные ей батюшкой, что дало Казанове возможность перед отъездом из Голландии приобрести небольшую шкатулку, доверху наполненную драгоценностями.