— Ах, Ульрих, — грустно сказала она ему во время последнего свидания. — Ну почему мы не встретились, когда я была еще молода, до того, как вышла замуж за Джорджа?

— Если бы это случилось, я бы наверняка не обратил на тебя ни малейшего внимания, — ответил герцог. — Молоденькие девушки нагоняют на меня тоску, и я предпочитаю не иметь с ними дела.

— Ну как ты можешь такое говорить! — запричитала Элин. — Я, конечно, не была настолько хороша собой, как сейчас, и тем не менее Джордж до сих пор уверяет, что в ту минуту, как он увидел меня, он поклялся, что я стану его женой.

Герцог не стал спорить. Как и сотни раз до того, он подумал, что никогда не станет связывать себя женитьбой, если можно обойтись без нее.

Правда, увлекшись очередной замужней женщиной, он чувствовал легкие угрызения совести из-за того, что наставлял рога ее мужу, однако знал, что будет поступать так и впредь.

Знал он также и то, что, если бы оказался на месте такого мужа, никогда бы не простил и, без сомнения, защищал бы свою честь и свое имя, вызвав опозорившего его соперника на дуэль, хотя дуэли были строжайше запрещены королевой и законом. Те, кто считал себя не вправе нарушать их и стреляться на рассвете в Гайд-парке, спокойно переплывали пролив и отстаивали свою честь где-нибудь в Кале или Булони.

Но как бы там ни было, герцог не приветствовал дуэли, считая их грязным делом, и полагал, что наипростейший способ избежать их — это не жениться.

Он был отличным стрелком, пистолетом владел отменно и знал, что любой муж, заподозривший его в совращении своей жены, десять раз подумает, прежде чем вызвать его на дуэль. Если бы это случилось, он, ни секунды не колеблясь, принял бы вызов и наверняка вышел бы победителем. И все же жаль бедняг мужей!

— Я никогда не женюсь, — частенько говорил он своим друзьям.

— Да брось ты! — обычно следовал ответ. — Ты ведь знаешь, что должен произвести на свет наследника.

— Ну это еще успеется, — отвечал герцог.

Сейчас, в тридцать три года, ему все еще удавалось оставаться холостяком, хотя некоторые тщеславные родители, имевшие дочерей на выданье, прямо-таки забрасывали его приглашениями.

Сами девушки не сводили с него обожающего взгляда, отдавая, впрочем, себе отчет в том, что герцог их и не замечает.

Женщины, с которыми он любил проводить время и которым удавалось вызвать в нем ответный интерес, были умудренные опытом, остроумные и в то же время необычайно женственные.

Герцог любил женщин с вкрадчивым голосом и роскошным телом и оставался совершенно равнодушен к особам острым на язычок. А поскольку являл собой средоточие мужественности и силы, то отдавал предпочтение маленьким, хрупким женщинам.

— Наверное, с такими ты ощущаешь себя настоящим мужчиной, всегда готовым их защитить, — сказал ему как-то раз его приятель.

Герцог лишь насмешливо улыбнулся. Он отлично знал, что большинству из тех женщин, с которыми он имел дело, никакая защита не требовалась, они вполне были в состоянии позаботиться о себе сами.

И все же им было приятно постоянно ощущать его власть над собой.

На следующее утро после бала в Букингемском дворце герцог поднялся по обыкновению рано и отправился на конную прогулку в парк.

Там уже было довольно много наездников и несколько наездниц. Герцог подумал, что было бы лучше, если бы Элин здесь поделилась с ним своим секретом, если таковой, конечно, имеется. Правда, появляться в парке одной, без сопровождения мужа или конюха, ей было бы неприлично.

Герцог позавтракал у себя дома на Парк-лейн, а затем просмотрел целую кипу бумаг, которые ему принес на подпись секретарь.

Потом он посетил собрание владельцев английских гончих, которое проходило в доме герцога Бьюфорта.

Так прошло время до обеда. Герцог не стал возвращаться домой, а пообедал в Уайтс-клубе, выслушав заодно последние сплетни, которыми только рады были поделиться с ним члены клуба. Здесь он получил также несколько приглашений, но поскольку знал, что в половине пятого должен быть в Лэнгстоун-Хаусе, отмел их все и поехал скоротать время в павильон, где светские щеголи играли в крикет. Понаблюдав немного за игрой, герцог наконец отправился на Гросвенор-сквер.

Прибыл он в Лэнгстоун-Хаус с опозданием.

Десять минут после назначенного срока графиня металась по гостиной из угла в угол вне себя от ярости. Она никак не могла понять — то ли приехать к ней домой герцогу не позволяют какие-то принципы, ей неведомые, то ли он ее уже бросил.

У герцога была одна особенность, неизменно выводившая его любовниц из себя, — они никогда не были уверены в том, что он поступит именно так, как они от него ждут.