Тимошин, конечно, сразу же туда посмотрел и увидел в отдалении, у себя за спиной, мордатого – того самого похожего на шарпея человека, из-за которого он оказался здесь. Тимошин сделал шаг вперед, но

Васька цепко поймал его за рукав.

Мордатый командовал какими-то людьми, стоявшими у заснеженного поезда. Наконец эти пассажиры полезли в прицепной вагон, сам мордатый поднялся последним и помахал рукой кому-то. Больше всего

Тимошина удивило, что в снегу осталось несколько сумок и рюкзаков.

Тепловоз медленно прошел мимо них, обдавая запахом тепла и смазки.

– А это-то кто был?

– Это начальник дистанции, – так же хмуро пробормотал Васька.

– Не с нами учился?

– Он со всеми учился. Ну его к лешему. Пойдем, пойдем. Потом поймешь, – и эта фраза, повторенная дважды за утро, вызвала внутри тоскливую ломоту.

Они подошли к вокзалу сзади, когда из облупленной двери выглянула баба в пуховой куртке. На Тимошина накатила волна удушающего, сладкого запаха духов. Баба улыбнулась и подмигнула, отчего на душе у Тимошина стало совсем уныло и кисло.

Да и внутри пахло кислым – тушеной коричневой капустой и паром. Они прошли по коридору мимо стеллажей, на которых ждали своего часа огромные кастрюли с неразличимыми уже красными буквами на боках.

Буфетный зал был пуст, только за дальним столиком сидел солдат в странной форме – не той, что он застал, а в гимнастерке без петлиц, с воротничком вокруг горла.

Васька по пояс нырнул в окошко и кого-то позвал. “А талончик у него есть?” – спросили оттуда глухо. “Вот его талончик”, – ответил Васька и передал что-то внутрь, а потом вынырнул с двумя мисками, хлебом и пакетом молока, похожим на египетскую пирамиду.

Затем он сходил за жирными вилками и стаканами, и они уселись под плакатом с изображением фигуры, рушащейся на рельсы. “Что тебе дороже – жизнь или сэкономленные секунды?”

“Действительно, что? – задумался Тимошин. – Тут и с секундами непонятно, и с жизнью”.

Васька заложил за щеку кусок белого хлеба и сурово спросил:

– Ты говорил недавно что-то типа “Хотел бы я повернуть время вспять”?

– Ну, говорил, – припомнил Тимошин. – И что?

– А очень хорошо. Это как раз очень хорошо. Потому что с тобой все пока нормально.

Он вдруг вскочил, снова залез в окошко раздачи и забубнил там, на этот раз тихо, но долго, – и вернулся с бутылкой водки.

– Слушай, мужик. – Тимошин начал раздражаться. – А ты-то тут что делаешь?

– Я-то? Я программирую.

– Вы тут все, что ли, программируете? Просто страна программистов!

– Не кипятись. Тут вычислительный центр за лесом, ничего здесь смешного нет, все правда. Тут программирование совсем другое.

– А это что – особая зона? Инопланетяне прилетели? Военные? – спросил Тимошин с нехорошей ухмылкой.

– Не знаю. Ты потом поймешь, а не поймешь – тебе же лучше. Тут ведь главное – успокоиться. Успокойся и начни жить нормально.

– Мне домой надо, – сказал Тимошин и удивился, как неестественно это прозвучало. В глубине души он не знал точно, куда ему надо. Прошлое стремительно забывалось – он хорошо помнил институтские годы, но вот потом воспоминать было труднее. Он только что ехал, торопился…

– Зона? – продолжал Васька. – Да, может, и зона. Но, скорее всего, какой-то забытый эксперимент. Вот ты знаешь, я как-то пошел в лес, думал дойти до края нашей зоны. Сначала увидел ряды колючей проволоки, какие-то грузовики старые – но нет, это я все знал, тут давным-давно стояли ракетные части. Потом вышел на опушку и смотрю – там кострище брошенное. А рядом на березе приемник висит. Музыка играет, только немного странно – будто магнитофон пленку тянет…

Помнишь наши катушечные магнитофоны?

– Как не помнить! У меня как-то была приставка “Нота”, так… – начал было Тимошин, но тут же понял, что друг его не слушает.

– Висит на березе приемник, “Спидола” старая, и играет. А я-то знаю, что в эти места никто из чужих за четыре года, пока я здесь, не ходил. Что, спрашивается, там за батарейки?

– Да, страшилка – как из кино.

– Да дело не в батарейках, тут всякое бывает. Что за музыка в замедленных ритмах? Это значит, что волна запаздывает, и уже довольно сильно. Ну и газеты еще старые, не то борьба за здоровую выпивку, не то борьба с пьянством. И так меня разобрало от этого приемника, что я понял, что дальше ходу нет – там время совсем по-другому течет. Ты в него как в реку ступаешь, как в кисель – ноги не поднять.

А вот обходчик, что тебя встретил, рассказывал, что у него рядом с полотном вообще время другое, будто кто разбрызгал прошлое по лесу: стоят две березки, которые он давно помнил, – одна вообще не растет, тоненькая, а вторая уже толстая, трухлявая, скоро рухнет.

– А мертвецы истлевшие лежат? Или там – с косами, вдоль дороги?..

– Ничего, Тимошин, я тут смешного не вижу. Разгуливающих мертвецов не видел, а вот ты сходи на кладбище – там после восемьдесят пятого ни одной могилы нет. Я только потом понял, в чем дело.