– Ты думаешь, легко будет продать картину? – спросил Тайгер, когда они выехали на загородное шоссе.

– Еще бы! – усмехнулся Доксвель. – О ней никто не будет заявлять. Она была украдена у Палозо пару лет назад и продана Нильсену. Тот давно хотел ее иметь.

– Ты уверен в этом?

– Еще бы мне не быть уверенным, – засмеялся Доксвель. – Украл-то ведь ее я, и продал тоже я.

Тайгер только покачал головой.

Тайгер поднялся с дивана, сцепив руки, хрустнул костяшками пальцев и посмотрел в последний раз на картину. В последний, потому что Доксвель наконец-то решил ее продать. Тайгер жил у него уже месяц. Большее время он проводил валяясь на диване, впав в какое-то затяжное оцепенение, и днями разглядывал картину, висевшую на стене. Когда отпала забота о крове и пропитании, его вдруг придавило чувство своей никчемности, ненужности в этом мире. Временами казалось, что лучше бы он остался на острове в тесном пространстве между обветшалых стен заводика. Там, по крайней мере, он бы находился среди себе подобных. Да, лучше бы он остался там. Оказавшись один на один с окружающей действительностью, Тайгер вдруг обнаружил, что она чужда ему, и такой, какая она есть, он никогда ее не примет. Даже если действительность станет благосклонна к нему.

Тайгер посмотрел, как Доксвель снимает картину, и перевел взгляд в окно, продолжая думать о том, что в его побеге не было никакого смысла. Он не смог ничем помочь не только тем, кто остался на острове, но и даже себе.

Пару раз Тайгер отправлял анонимные письма в Конгресс и самому президенту, но похоже, что они не дошли. Привлечь к делу журналистов – была у него и такая мысль, – но что-то воздерживало его от этого шага. Он опасался, как бы от этого не вышло больше вреда, чем пользы.

Запаковывая картину, Доксвель как-то странно посматривал на Тайгера.

– Джин, тут такое дело…

Так, видно, пора собирать вещички, подумал Тайгер.

– Ладно, Энди, не объясняй, я все понял, я и так у тебя зажился.

– Что ты, Джин! – Доксвель замельтешил руками. – Я совсем не о том, – он шмыгнул носом и достал носовой платок. – Понимаешь, уникальный случай. Года полтора назад, когда я еще работал в фирме, мне пришлось менять сигнализацию у одного толстосума. Так вот, на днях от него ушла молодая жена. Он по такому случаю слег и находится в клинике. Делами пока ведает сынок, как видно, порядочный скряга. Обслугу везде распустил, у них помимо виллы еще дом в Даунтауне и, кроме того, загородный дом. Экономит, значит. Я уже пару дней глаз с виллы не свожу. Один старик привратник и больше ни души. Раз в день подъезжает фургон из магазина собачьих деликатесов. Да еще я раз видел у ворот «феррари» – спортивный вариант, а в ней четверых молодцов. Но в дом они не заходили. Взять там есть что, и расположение комнат я прекрасно помню. Привратника свяжем…

– Я готов! – прервал его Тайгер.

Доксвель даже растерялся:

– Я, ты… я думал, тебя придется уговаривать, а ты… Случилось что?

– Нет, ничего, просто скука.

– Может, выпьешь? – Доксвель открыл бар, немного постоял возле него в раздумье и достал бутылку мадеры.

Тайгер отказался.

– Ну, как знаешь, – Доксвель налил себе вина в пузатый бокал. – На свете только две вещи могут примирить человека с действительностью. Это искусство и алкоголь. Первое оказалось бессильным, – Доксвель кивнул на картину и приложился к бокалу. – От второго ты добровольно отказываешься, – Доксвель пожал плечами, допил вино и налил еще. – Странный ты тип, Джин. Живешь у меня целый месяц, а я и знаю о тебе только то, что ты откликаешься на имя Джин. Может быть, ты вовсе и не Джин?

– Может, и не Джин, – произнес Тайгер, глядя сквозь Доксвеля.

– Тебя не привлекает живопись? – поспешил переменить тему Доксвель. – Я часами могу смотреть на эту картину. Неужели ты ничего в ней не видишь?

– Вижу, – немного помедлив, произнес Тайгер. – Этот мир совсем другой. В нем есть ярость, есть чувства.

– Да, он другой, – произнес Доксвель, подходя к картине. – И немудрено. Картина написана восемьдесят лет назад. Ну что же, – Доксвель сделал глоток из бокала, – у тебя хороший глаз… и вкус, если это тебя утешит. Ладно, я еще понаблюдаю пару дней за виллой, а потом начнем.

Улица была тихой, узкой. Прямой линией она спускалась с покатого холма к океану. Другой ее конец упирался в небольшую овальную площадь. На небольшой скорости они миновали вершину холма и остановились на спуске.

– Исчезнем без шума, – пояснил Доксвель. – Снимем с тормозов и скатимся по склону, не заводя мотора.

Тайгер выбрался из машины и посмотрел вниз, туда, где в широкой бухте покачивались на тонких мачтах яхт красноватые огоньки. Зрелище было красивым. Белые пятна парусов, смутно угадывающиеся под огоньками, неслышно скользили взад-вперед по мерцающей воде бухты, меняя галсы.

– Вечер какой, а! – Доксвель встал рядом с Тайгером. – Когда пятнадцать лет назад я приехал в Новую Зеландию, мне казалось, что для полноты жизни нужно лишь немного денег, что я уже в раю и жить надо естественно, как цветок.

– Что же не живется? – спросил Тайгер, когда они двинулись вверх по улице.

– Поживешь тут!.. – Коротышка сплюнул в темноту.

Возле большого двухэтажного особняка они остановились.

– Вот он, – Доксвель кивнул головой на ограду. – Пошумим слегка.

– Не рановато ли мы пожаловали, – засомневался Тайгер, вглядываясь в темные окна дома.

– В самый раз! – Доксвель пару раз свистнул, а затем провел связкой ключей по железным прутьям ограды. – Сегодня же суббота. Оклендцы в субботние вечера дома сидеть не любят и возвращаются очень поздно. Никто в такое время нас не увидит. Сдох он там, что ли? – Доксвель еще раз свистнул.

– Может, там вообще нет пса? – произнес Тайгер.

– Есть! – уверенно сказал Доксвель. – И наверняка не один.