Потом и Лёля пошла вслед за этим белым – в сторону лагеря. Она казалась подавленной, и первая мысль, мелькнувшая у Валерика, была: кто-то устроил ей сцену ревности.

А вечером она снова была другая. Держалась так, словно точно отмерила полтора шага своего личного ненарушаемого пространства. Валерик чувствовал, что сходит с ума.

Он смотрел на её напряжённую спину, на движения рук, когда Лёля резала овощи, отводя далеко назад пухлый локоть с острой торчащей косточкой, и это резкое движение, казалось, говорило "не подходи". Но Валерик видел и привлекательную грудь в глубоком вырезе майки, и плотно натянутую на бёдрах ткань. Он не смог сдержать искушения, подошёл к Лёле сзади и остался стоять в полушаге, ощущая текущее от Лёли тепло. Та, нахмурившись, обернулась:

– Что?

– Нет, просто, – ответил Валерик. – Смотрю, как ты готовишь.

– Осторожно. Нож острый. И мне неприятно. Не люблю, когда за плечом...

Валерик отошёл, совершенно не понимая, почему она теперь так холодна с ним.

Чтобы остыть, он вышел на улицу. Вечер был приятный, тёплый, с лёгкими нотками прохлады. Мелкие пташки что-то выпевали в кустах, разросшихся между дачами на задней улочке, по которой редко кто ходил. Дрозды сновали со двора на двор. Крохотный лягушонок выпрыгнул из-под Валериковой ноги и испуганно забился, запутавшись лапкой в траве. Валерик вспомнил, как в детстве они со Львом ловили лягушат: просто держали в руках и выпускали. Было приятно ощущать, как в руке бьётся что-то живое, зависимое, симпатичное и совсем не противное на ощупь...

Он ужинал, мыл посуду, потом читал Дане на ночь народные сказки. Знакомые слова перекатывались во рту, будто крохотные сладкие монпансье. Он мог читать и не думать, потому что слова, интонации, ритм было отшлифованы чтением мам, бабушек и прабабушек. "Бежит Колобок по дорожке..."

И пока Валерик перекатывал языком слова, прижимал их к нёбу, легонько ударял зубами, он думал, как хорошо сегодня поступил, избавив Лёлю от домашних хлопот. Она почти отучила его стоять у плиты и возиться с племянником в то время, когда была дома. И её мало заботило, чем он занимается, когда она берёт на себя обязанности по дому. Валерик мог бродить по лесу, или писать статью, или отделывать второй этаж, или вообще ничего не делать – Лёля ни разу не бросила на него ни одного укоризненного взгляда.

Но, впрочем, она жила на даче и ела за его счёт.

Он слышал, как она прошла по большой комнате, звякнула алюминиевым старым чайником с разболтанной ручкой, который всегда стоял на печке, и как через несколько минут скрипнула и хлопнула, закрывшись, входная дверь. Это значило, что Лёля пошла в баню умыться. И Валерик представил себе тесную тёплую баньку с узким окном, где на подоконнике в стакане стоят зубные щётки и расчёски, и где мочалки висят на стене на крючках, и где пахнет сухим берёзовым веником из парной, и где белеет одна только лавка, заменённая им в этом году... Он представил, как Лёля берёт тазы, и наливает в один холодной воды из-под крана, а потом осторожно разбавляет её горячей водой из чайника, который только что кипел и от которого ещё идёт густой пар. Потом Лёля раздевается и встаёт в таз, берёт ковшик и начинает поливать себя...

"Ам – и съела!"

Сказка закончилась, и Валерик вдруг вспомнил, что читает на ночь крохотному ребёнку, а вспомнив – устыдился, как будто Даня мог слышать его мысли. Тот сидел в кроватке и смотрел на Валерика совершенно ясным взором, будто и не собирался спать.

"Жили-были дедушка да бабушка и была у них внучка Машенька"...

Лёля вернулась из бани, когда битый вёз небитого, и Валерик затосковал: ему хотелось пойти к ней, а не читать сказки, которые вспоминались почти дословно, будто когда-то были выжжены у него в мозгу калёным железом, а теперь начинали болеть, будто старые раны.

Даня наконец уснул, Валерик выключил свет, и вдруг оказалось, что вся дача погрузилась в полумрак: Лёля погасила лампы и легла спать.

Он тоже разобрал постель, но лечь не смог. Походил, походил в сумраке, а потом всё же толкнул её дверь. Дверь скрипнула и заскрежетала, цепляясь за доски пола. Лёлина встрёпанная голова испуганно приподнялась над подушкой.

– Лёля, это я, – шепнул Валерик.

– Я сплю. Я устала.

– Я просто хотел спросить, там осталась ещё горячая вода?

– Нет, Валера, я всю истратила. Извини.

– А ты принесла чайник из бани? Не могу его найти.

– Он на печке, где всегда...

И Лёлино одеяло поползло выше, до самого уха, где его краешек свернулся уютным плотным валиком. Валерик подумал, что одеяло похоже на серовато-белый плазмодий фулиго.

Нет, он не мог уйти.

– Где? – и он сделал шаг к Лёлиной кровати.

– Н... пчк... – бормотнула она, словно и в самом деле проваливаясь в сон.

– Я там не нашёл, – и Валерик сделал ещё один шаг.

– Ищи лучше. Он на печке, – и плазмодий одеяла отполз назад, открывая Лерин рот. А Валерик был уже близко. Он стоял, касаясь коленом жёсткого ребра кровати.

– Валера, я сплю!

Но он уже сел и прижал одеяло по краям, поймал её в ловушку, почувствовал себя миксамёбой, которая ловит бактерию, обволакивая её собственным телом.

Губы нашли Лёлину щёку, крепко прижались.

Лёля зашипела: страшно, горлом, как доведённая до отчаяния кошка, и забилась в ловушке из одеяла. Валерик, ошарашенный, отпрянул. Его возбуждение вдруг сменилось отчаянным осознанием собственной ошибки: он вдруг понял, что шёл сюда не просто так, а думал, что Лёля ждёт его, и что не пошёл, если бы мог предчувствовать это звериное шипение и это отвращение, даже омерзение во взгляде.