– Не узнал? – ухмыльнулся сидящий рядом одноглазый громила. – Это ж дочки старого пердуна, которому ты жабу в кувшин подкинул. – Громила, хохотнув, кивнул в сторону окна, и Юлий вспомнил замарашек, что месили глину для отцовских горшков на соседней улице.

Плешивый, что встретил Юлия, и был известным на весь город Кривым Пальцем, на которого устраивала сегодня облаву городская стража. Грабитель и убийца, глава разбойной шайки, второй десяток лет основательно портившей кошельки горожан и приезжих, репутацию города и настроение короля.

Кривой выделялся пестротой наряда даже в толпе бандитов. Убийцы и воры одевались просто, но украшали себя частью добычи. Кто цветной кафтан надел, кто шитый золотом кушак вокруг пуза накрутил, кто в красных сапогах красовался, кто шапочкой бархатной сальные волосы покрыл, кто в эти волосы перо воткнул, поломанное, ободранное, но сохранившее остатки былой пышности, кто прицепил к поясу дорогое оружие – в изукрашенных позолотой или камнями ножнах. Большинство, правда, и того не имели, потому что награбленное тут же спускалось в ближайших трактирах и борделях.

Кривой надел желтую шелковую рубашку – из-под нее выглядывал подол белой, исподней, – синие шаровары, снятые даже и не догадаешься сразу с кого, с заезжего ли мавра или же другого иноземца; препоясался фиолетовым кушаком, из-под которого выбивалась зеленая с золотыми цветами жилетка – модная новинка, – и поверх всего натянул голубой кафтан, на чей ворот падали концы красного шейного платка. Сегодня Кривой праздновал юбилей.

– Вроде ничего такие... – Юлий оглянулся на Кривого, который гладил его по спине.

– Чего? – удивился Кривой. – Папаша щастлив бут, што избавился от ртов. У него еще вон две штуки растут. А ты бы б, голубушка, оделся. В чистое.

Юлий дернул плечами, сбрасывая руку бандита.

– Я седни праздную. – Кривой отпил маленький глоток вина из глиняного бокала, что держал в руке. – Ребятам тоже ж надоть развлечься, покамест я отдыхаю, верно?

– А то! – поддакнул одноглазый громила и потянулся к платью горшечниковой дочери, как раз проходившей мимо с подносом, уставленным кружками. Девушка побледнела.

Кривой шлепнул громилу по запястью:

– Не трожь!

Девушка поспешила прочь.

– Я сказа: никаких рук, пока пир. Тупица. Три кинжала те в задницу. Пока не уйду наверх – девок не трогать. Еще речь никто не сказа.

Юлий поднялся, держась за живот.

– Прихватило, што ль, голубушка? Че корчисся? Идь одеваться-то! И мордашку водой обмахни, што ль. И другое тож.

Юноша прошел к лестнице, не глядя по сторонам. От волнения живот и правда прихватило, кишки перекрутились, как веревки на запястьях ведомого на эшафот. Но, преодолевая боль, нищий поднялся на второй этаж, зашел в комнатенку в конце коридора и быстро переоделся, обтер ноги, сунул в ботинки, кое-как зашнуровался и вышел. Пора было тикать.

– Ай, красавец! – вздохнул Кривой, когда Юлий спустился. – Толкни речь, голубушка. Ты самый языкастый средь нас. Идь сюды.

Юлий посмотрел на кружку с пивом, которую ему совали в руки, на скользкие глаза Кривого...

– Мне бы выйти, – пробормотал он.

Но уже все присутствующие смотрели на него в ожидании, держа кружки и бокалы наготове. Юлий набрал в грудь воздуха.

– Дорогие бандиты! Громилы, воры и убийцы! Работники ножа и топора! Бесценные мои отходы общества, ублюдки и сироты!

– Эй, не ругайся, – ткнул его локтем в бедро одноглазый.

– Не трожь голубу! – шикнул Кривой.

Громила, втянув голову в плечи, отодвинулся и, пока Юлий говорил, тихо выполз из-за стола, чтобы сесть куда подальше: жить и таракану хочется.

– Разбойники и прочие лихие люди! Калеки и убогие!

– Какие ж мы убогие? – еле слышно просипел кто-то сзади.

Юлий, не поворачиваясь, постучал пальцем по голове:

– Никого из вас никогда не пустят даже на порог в приличный дом!

Волной поднялся одобрительно-протестующий гул и тут же утих, когда Кривой обвел задымленное помещение недовольным взглядом.

– Да-да, даже на порог! Порядочные горожане и честные люди спят в теплых кроватях, под пологом, даже, наверное, на простынях. Они моются каждый день и едят белый хлеб! Они ходят в церковь, и после смерти Бог их простит и посадит с собой на небесном престоле! Их, а не вас – ободранных, голодных, грязных, глупых, нищих!

– Да чего такое-то?! – плаксиво взвыл около стойки грязный бандит, но ему тут же насовали под ребра, и он закрылся.