Весь этот год Юрек оставался в семье Ковальских. Мало-помалу потребность в перевозках сокращалась, и пан Ковальский все больше работал в кузнице. Юрека завораживала его работа. Яркий огонь, тяжелые вздохи мехов, добела раскаленный металлический слиток в умелых руках кузнеца, звонкие удары молота, придающего металлу форму топора, подковы, серпа или косы, — все это неудержимо привлекало его. Юрек уже сообразил, как бы он мог сам приводить в действие мехи. Для этого нужно помогать правым плечом своей единственной левой руке. Но он никак не мог решить, как ему быть с щипцами, которыми кузнецы удерживают слиток. Эти длинные щипцы следовало держать двумя руками, а у него была только одна. И тут ему на помощь пришел пан Ковальский. Он изготовил щипцы, в которых вместо правой ручки было несколько захватов, каждый для своего раствора щипцов. С этими особыми щипцами Юрек мог работать, пользуясь только одной рукой. Вскоре он научился вытаскивать раскаленное железо из печи и быстро переносить на наковальню. Там он держал и переворачивал его с помощью своих щипцов — сначала по указаниям пана Ковальского, а через какое-то время уже и по собственному разумению, понимая, как именно нужно повернуть раскаленный слиток в соответствии с той формой, для которой он предназначался.

За домом простирались поля, зеленые весной, желтые летом, ослепительно белые с приходом зимы. В зимние дни Юрек вместе с другими ребятами играл в снежки, а летом ходил с Тадеком плавать в Висле. Дорога к реке шла между пастбищами и небольшими рощами. Сейчас Юрек уже мог входить в воду вместе с другими детьми, потому что купался в тех коротких трусах, которые дала ему пани Ковальская. Правда, в первый раз, когда Юрек бросился в воду, он едва не утонул, и Тадеку пришлось его спасать.

— Почему ты не сказал, что не умеешь плавать?!

— Я думал, что умею, — ответил Юрек.

Впрочем, вскоре он уже свободно плавал на боку, загребая здоровой рукой, как веслом.

Иногда он ходил на реку один. Он любил сидеть на берегу и смотреть на корабли, проплывающие по реке, на баржи, медленно тянущиеся за тихоходными буксирами, на парусные лодки, которые казались ему большими белыми бабочками, сидящими на воде. Когда-нибудь, думал он, и у него будет такая же лодка, и он поплывет на ней далеко-далеко, до самого моря.

Но как-то утром возле дома Ковальских вдруг остановилось такси с варшавским номером. Юрек как раз стоял во дворе. Он вышел за ворота глянуть, кто это приехал. Не каждый ведь день появляется в их поселке такси из Варшавы. Из машины вышел с иголочки одетый мужчина и спросил, здесь ли живет семья Ковальских.

— Здесь, — сказал Юрек.

— Ты, случайно, не Юрек Станьяк?

— Да, — сказал Юрек.

Мужчина назвался. Фамилия у него звучала по-немецки, и Юрек подумал, что он, возможно, еврей. Мужчина сказал:

— Я хочу поговорить с тобой. Зайди на минутку в машину.

Он открыл дверцу такси. Юрек отступил на шаг. Приглашение показалось ему подозрительным. Такси, которое поначалу вызвало у него только любопытство, теперь показалось ему ловушкой. Он повернулся и бросился в кузницу.

— Какой-то человек хочет меня похитить! — взволнованно сказал он пану Ковальскому.

Кузнец посмотрел на него, взял в руку молот и молча вышел из кузницы.

Незнакомец протянул ему руку и снова представился. Пан Ковальский вытер свою руку о штаны, и они поздоровались.

— Можем ли мы поговорить наедине? — спросил незнакомец.

— Пожалуйста, — сказал пан Ковальский.

Они вошли в дом. Юрек в тревоге ждал снаружи. Через несколько минут его позвали в комнату.

Незнакомец обратился к Юреку:

— Я польский еврей, приехал из Америки. Вся моя семья погибла в Варшавском гетто. Я сам перед началом войны поехал на международную выставку в Нью-Йорк и уже не смог вернуться. Только поэтому и выжил, — объяснил он, словно извиняясь. — Я хотел бы усыновить тебя. Я постараюсь, чтобы тебе было хорошо в Америке.

— Но я не еврей, — сказал Юрек.

— Мне назвали твое имя в еврейской организации Джойнт в Варшаве, — мягко сказал незнакомец. — Ты числишься там в списке еврейских сирот. Я сказал им, что хочу усыновить тебя и забрать в Америку. Я найму тебе частных учителей, ты выучишь язык, а потом сможешь пойти в школу. У тебя будет все, что ты захочешь.

— Но я не еврей, — повторил Юрек.

— Тебе, конечно же, известно, что ты еврей. Но ты умный мальчик, и эта проклятая война заставила тебя скрывать свое происхождение. Любой ценой. Вот ты и сейчас продолжаешь делать то же самое. Но ведь каждый человек должен в конце концов вернуться к своим корням. И я хочу помочь тебе в этом — забрать тебя отсюда, и заботиться о тебе, и быть тебе семьей.

— У меня уже есть семья, — сказал Юрек, оглядываясь на пана Ковальского. — И я не хочу учителей. И ни в какую школу я не хочу, и в Америку тоже. Я хочу остаться здесь!

Незнакомец молча посмотрел на него, потом вздохнул, поднялся и, попрощавшись, направился к своей машине. Такси развернулось и отъехало. Группа босоногих мальчишек побежала следом, провожая неожиданных гостей.

— Знаешь, он предлагал нам большие деньги, — сказал пан Ковальский. — Но не могли же мы тебя продать…

— Он думал, что я еврей, — сказал Юрек.

— Ну и что! — воскликнула пани Ковальская. — Иисус тоже сначала был еврей! Ты прошел причастие, и для нас ты христианин. Для нас ты Юрек Станьяк.